Бреславль, 12 июня 1924 г.

Сегодня мы хотим указать на некоторые явления душев­ной жизни, в которых при самонаблюдении, подобно своего рода зарницам жизни, обнаружится персональная карма, лич­ная судьба. Когда мы при более или менее поверхностном самонаблюдении подступаем к нашей душевной жизни, тогда мы прежде всего имеем следующее впечатление: в этой ду­шевной жизни ясными и отчетливыми являются (мы при этом находимся в совершенно бодрствующем состоянии) только впечатления внешних чувств и еще те мысли, которые мы себе создаем об этих чувственных впечатлениях. Впечатлениями внешних чувств и мыслями, которые мы о них себе создаем, собственно, исчерпывается то, в чем мы при обыкновенном сознании оказываемся вполне бодрствующими. Кроме этой мыслительной жизни и жизни чувственных впечатлений, чув­ственных восприятий мы имеем затем нашу жизнь чувствова­ний. Однако вспомните, — какой неопределенно-текучей яв­ляется эта жизнь чувств и насколько мало ясными для себя и мало бодрствующими мы бываем в этой жизни чувств. И кто может непредвзято сопоставлять различные факты жизни, тот ведь должен будет сказать себе: «Когда я обращаюсь к своим чувствам, то как здесь все неопределенно по сравнению с мыслями!» Конечно, своя жизнь чувств человеку ближе, пер­сонально ближе, чем мыслительная жизнь, хотя протекает она неопределенным образом; также и те требования, которые к ней предъявляются, не отличаются определенностью. В обла­сти мыслей нам не так-то легко любым образом отклонить мысли другого человека, если речь идет о том, чтобы относи­тельно чего-либо составить себе мысли, которые должны быть истинными. Тут мы несем в себе следующее неопределенное ощущение: наши мысли, наши впечатления внешних чувств должны были бы совпадать с таковыми других людей. Наобо­рот, мы даже приписываем себе безусловное право переживать чувства интимным, личным образом. И сравнивая наши чувства с нашими сновидениями, мы можем сказать: конечно, сновидения вздымаются из ночной жизни, тогда как чувства приходят из глубин души во время дневной жизни, — однако наши чувства столь же неопределенны, как и сновидения с их образами. И кто тут действительно сравнит вступающие в его сознание сновидения со своими чувствами, тот уже ощу­тит, что эти сновидения, собственно, всплывают в нас как не­что неопределенное, подобно нашим чувствам. Так что мы можем сказать следующее. Мы бодрствуем только в наших впечатлениях внешних чувств и в наших мыслях, в то время как в наших чувствованиях мы являемся сновидцами также и тогда, когда мы бодрствуем. Чувствования делают нас сно­видцами также и во время обыкновенной бодрственной жиз­ни.

1

И теперь — наша воля! Что мы подразумеваем, когда го­ворим: «Я хочу этого?» Если я хочу что-то взять, то сперва у меня возникает представление: «Я хочу вот это взять», — затем это представление полностью погружается в подсоз­нание, и я в обыкновенном сознании ничего не знаю о том, как в мои нервы, в мои мускулы, даже в мои кости вступает то, что заключено в «я хочу». Когда я представляю себе, — я хочу взять часы, — то что я знаю в обыкновенном созна­нии о том, как это приходит в мою руку, и она затем берет этот предмет? Я только опять вижу через впечатление вне­шних чувств, через представление, что тут происходит. А то, что лежит между первым и вторым чувственными впечат­лениями, — это я при обыкновенном сознании просыпаю так же, как ночью я просыпаю то, что переживаю тогда в духовном сверхчувственном мире. Ни то ни другое не всту­пает в мое сознание. Так что мы можем сказать следующее. В бодрственной жизни мы имеем три совсем различных со­стояния сознания. В мышлении мы бодрствуем, по-настоя­щему бодрствуем; в чувствованиях мы грезим, как в снови­дениях, а в воле мы спим. Настоящее бытие воли мы всегда просыпаем, ибо оно покоится совсем глубоко внизу подсоз­нания.

2

Конечно, существует еще нечто, все снова и снова вздыма­ющееся при бодрствовании из глубин нашей души: это воспо­минания. У нас имеются мысли, представления о том, что при­надлежит настоящему времени. Это настоящее производит на нас определенное впечатление. Но в настоящее непрестан­но вмешивается прошлое, пережитое в этой земной жизни, всту­пая в форме мыслей и воспоминаний, — в форме вспоминае­мых мыслей. Эти вспоминаемые мысли, как вы знаете, гораз­до бледнее, гораздо неопределеннее, чем впечатления, принад­лежащие настоящему времени. Но они вздымаются, они вмешиваются в то, что есть наша обычная дневная жизнь. И когда мы таким образом даем воспоминанию владеть тем, что мы проделали, пережили в жизни, тогда мы ведь видим, как благодаря этой власти воспоминания опять встает перед нами наша душевная жизнь — такой, какая она есть в нас. Мы чувствуем, что в этой земной жизни мы поистине то самое, о чем мы можем вспомнить. Вам надо только представить себе, что станется с человеком, если он в какой-то момент жизни не сможет больше помнить себя, — если пропадут его воспоминания.

3

Такие люди существуют. Я хочу привести пример этого. Один человек, занимавший сравнительно видное положение и долго ведший нормальную жизнь, внезапно утратил память обо всем, что было прежде, — утратил воспоминания обо всем том, что он усвоил при воспитании в детстве, обо всем, что он пережил в студенческие годы, обо всем, что он затем пережил в области своей профессии; видите ли, в один день в нем угас­ли все воспоминания. Своеобразным было то, что в нем не угас рассудок, не угасло представление о настоящем, но угас­ла память (я рассказываю вам о действительном случае). Он больше ничего не знал о том, чем он был как ребенок, как юноша, как мужчина; он мог представить себе только то, что производило на него впечатление в настоящий момент. А раз он не знает, чем он был как ребенок, как юноша, как мужчина, то он не может связать свою теперешнюю жизнь со своей прошлой жизнью, которая пропала для него в тот момент, когда угасла память.

4

Как раз тогда, когда вы направляете взор на такой случай, то с легкостью усматриваете, — почему в данный момент вы делаете то или иное; не потому, что вас к этому толкает насто­ящее, но потому, что вы пережили то или иное в своем земном прошлом. Что подумали бы вы, что сделали бы или не сдела­ли, если бы не исходили из памяти! Человек гораздо больше зависит от нее, чем люди обычно думают. Но тот человек, который имел несчастье однажды утратить память, должен был теперь следовать лишь тем импульсам, которые вызыва­ло в нем настоящее, а не сообразно тому, что прежде давала ему память. Он оставил семью, ибо со своей семьей он был связан тоже только памятью, а она угасла. К нему притекали импульсы, которые не имели ничего общего с памятью о его семье. Он сохранил свой нынешний рассудок; поэтому он выбрал момент, когда другие отсутствовали, так как иначе было бы немыслимо сделать то, что он сделал. Он оделся, пошел на вокзал и взял билет до далекой железнодорожной станции. То, что можно было додумать до конца, было для него ясно. Он сел в поезд и поехал. Но несколько воспомина­ний о том, что он сейчас сделал и пережил, сразу угасло; так­же у него угасло воспоминание о том, что он взял железнодо­рожный билет. Теперь он был всегда только в настоящем времени; память же у него болезненным образом угасла. Но то, что перешло у него уже в привычку, а именно, способность читать — это осталось; угасли лишь все воспоминания. Ока­завшись на конечной железнодорожной станции и справив­шись с расписанием, он понял, что он — там. Он сошел с поезда и взял билет на ближайший поезд, чтобы ехать даль­ше. И так он ездил, не зная о том, кем он сам, собственно, является. И вот однажды к нему вернулась угасшая память о себе самом; но только то, что он делал после взятия первого железнодорожного билета, — об этом он не знал ничего. Па­мять вернулась к нему, когда он оказался в берлинском убе­жище для бездомных. Там он опять нашел себя. Но из его памяти выпало все то, что произошло с ним в поездах и в других местах, так как это не принадлежало к его настояще­му времени. Вот представьте себе, — в какое смятение приходит человек, когда он становится не уверенным в самом себе. Из этого вы можете заключить, как тесно связано то, что мы называем нашим «я», с сокровищем нашей памяти. Мы про­сто не узнавали бы самих себя опять и опять, если бы не име­ли сокровища наших воспоминаний.

5

Что же это такое — наши воспоминания? Они суть ду­шевные явления. Душевными являются наши воспоминания в нас. Однако, конечно, в человеке, взятом в целом, воспомина­ния являются не одними душевными переживаниями, но они присутствуют в нем также еще и на другой лад. Они, соб­ственно, являются всего лишь душевными переживаниями для человека, который уже достиг возраста двадцати одного года, двадцати двух лет. А до этого возраста воспоминания дей­ствуют не только как душевные переживания. Вам, безуслов­но, следует отчетливо осознать то, что было мною сказано в эти дни, — а именно, то, что мы в первые семь лет нашего земного существования имеем нашу субстанциональную фи­зическую телесность, собственно, как унаследованную от ро­дителей. Затем при смене зубов выталкиваются не только первые, молочные зубы: это есть лишь последний акт вытал­кивания, — выталкивается первое физическое тело в целом. Второе тело, которое мы имеем до половой зрелости, таково, что мы строим его, уже исходя из нашего духовно-душевного существа, какое мы принесли с собой, когда спустились из духовного мира в физически-земное существование.

6

Однако в период от рождения до смены зубов мы ведь восприняли великое множество впечатлений от окружающе­го мира. Мы предавались всему тому, что вливалось в нас благодаря овладению языком, речью. Подумайте, сколь гран­диозно то, что вливается тогда в нас вместе с речью! Кто наблюдает это непредвзято, тот наверняка согласится с Жан-Полем*(*Жан-Поль (1763-1825).), утверждавшим, что он за первые три года жизни на­учился большему, чем за три академических, т. е. студенчес­ких года. Надо вполне уяснить себе, что, собственно, это зна­чит. Ибо если теперь число академических годов возросло до пяти-шести (по всей вероятности, не потому, что за это время научаются весьма многому, а потому, что научаются слишком немногому), то за это время научаются лишь ничтожной ма­лости по сравнению с тем, что воспринимается человеческим существом в первые три года его жизни и в последующие годы жизни до смены зубов. С некоторого момента об этом остается лишь какое-то неопределенное воспоминание.

7

Но только подумайте о том, как бледны и неопределенны эти воспоминания о первых семи годах нашей жизни по срав­нению с тем, что было позднее! Попытайтесь однажды срав­нить память об этих периодах жизни. Иногда ранние воспоми­нания вздымаются подобно валунам, происходящим из давне­го ледникового периода, будучи при этом очень бессвязными. Почему это так? То, что вы воспринимаете в течение первых семи лет, действует совсем по-другому, чем воспринятое по­зднее. То, что вы воспринимаете в первые семь лет жизни, ин­тенсивно работает над пластическим формированием вашего мозга; оно входит внутрь вашего организма. И существует ве­ликая разница между относительно необработанным мозгом, которым мы владеем при вступлении в наше земное существо­вание, и тем прекрасно обработанным мозгом, который мы име­ем, пройдя через смену зубов. А от мозга это переходит на все остальное тело. Это на самом деле является чем-то грандиоз­ным — то, как этот внутренний художник, которого мы принес­ли свыше, из нашего предземного существования, к нашему физическому телу, работает в первое семилетие жизни.

8

Когда мы теперь начинаем «читать» (не только в том смыс­ле, что к ребенку приходит умение самому читать по скла­дам), — то что это за чудесный феномен: после раннего дет­ства, когда в ребенке все неопределенно, мы наблюдаем у него выразительность лица, взгляда, движения рук и так далее. Когда мы видим, как в ребенка входит то, что он воспринима­ет в своих впечатлениях, как грандиозно одухотворяется ре­бенок, — это самое значительное, что можно наблюдать, — одухотворение ребенка в первое семилетие жизни. И если, наблюдая это становление выразительности детской физио­номии или детских жестов от рождения до смены зубов, мы учимся «читать» (подобно тому, как мы в какой-либо книге связывали отдельные буквы в слово и понимали его смысл) последовательность жестов, выражения лица ребенка, тогда мы взираем на работающий мозг, который опять-таки стиму­лируется в своей работе получаемыми впечатлениями. И эти последние преобразуются лишь в скудные воспоминания, ибо в тот момент они должны работать пластически над мозгом и вместе с тем над физиономией, над жестами ребенка.

9