Надо основательно ознакомиться с тем, что в духовном мире все иначе, чем в физическом мире. Поэтому людям так трудно — несмотря на все упражнения, которые они усердно делают — вступить в духовный мир: ведь они в своих сужде­ниях придерживаются таких предрассудков, что целое, мол, больше своей части или что прямая есть кратчайший путь между двумя точками. Так обстоит дело с аксиомами. Но надо отвыкнуть также и от всех прочих истин, имеющих зна­чение в физическом мире, коль скоро хотят проникнуть в духовный мир. Таким образом, в духовном мире не может существовать никаких принципов, но там все индивидуально. Там надо каждую вещь познавать саму по себе. В духовном мире вовсе не существует этого ужасного логического сведе­ния всего воедино, этого провозглашения всеобщих правил. И таким образом, естественно, что также и эта истина, в общем и целом являющаяся истиной, — а именно, то, что люди совер­шают прохождение их земных жизней группами, — тоже на­рушается. И как раз тогда, когда она нарушается, можно вер­но познать ее значение. Вот пример этого.

12

Я прошу извинить меня, что привожу примеры из соб­ственной жизни. Но какие примеры, относящиеся к таким вещам, можно изучить точнее, чем примеры, взятые из соб­ственной жизни? В описании моего жизненного пути я ука­зал на одного из своих учителей геометрии. Этот учитель геометрии был чрезвычайно близок мне не только тогда, когда я был его учеником, но также и впоследствии. И мне было интересно проследить его карму, его жизненные закономер­ности. Я ведь именно по отношению к геометрии имел чрез­вычайную, как говорят, «слабость». Уже в возрасте девяти лет книга по геометрии, которую я получил от одного учите­ля, считавшего, что я долго еще не созрею, чтобы чему-ни­будь научиться из нее, — эта книга была, так сказать, моим счастьем. Знание о том, что три угла любого треугольника составляют 180°, чрезвычайно осчастливило меня в девяти­летнем возрасте. А потом я получил упомянутого учителя геометрии, который действительно был примечательной лич­ностью. Мне было около двенадцати лет, когда я получил его, и затем я общался с ним в течение семи лет. Он действи­тельно был интересной личностью, ибо он, собственно, сам был целиком геометрия, но на своеобразный лад, — начерта­тельная, конструктивная геометрия. Когда же я в старших классах пришел к аналитической геометрии, то должен был всему, что относилось к аналитической геометрии, научиться у других, так как упомянутый учитель не понимал в ней ничего. Он был выдающийся конструктор: он конструиро­вал все и производил большое впечатление. И я достиг са­мого значительного продвижения в геометрии именно пото­му, что я чрезвычайно любил его. Любимым часом занятий для меня всегда был тот, когда этот учитель входил в класс и на свой лад излагал геометрию.

13

Позднее я заметил, (ибо мой интерес к нему сохранялся), что я не могу думать о нем иначе, как размышляя о его жиз­ненных обстоятельствах. И вот, когда хочешь исследовать карму, то дело обстоит так, что не узнаешь ничего, взирая на сразу же бросающиеся в глаза жизненные особенности дан­ного человека. Если бы я просто взирал на то, что он был выдающимся учителем геометрии, на все то, что он знал и умел преподнести, — то я наверняка никогда не пришел бы к закономерностям его кармы. Но этот учитель производил на меня глубокое впечатление в связи со всей его жизнью тем, что он был хромой: одна нога у него была короче другой.

14

Видите ли, такие вещи обыкновенно рассматриваются как, собственно, внешние по отношению к жизни человека. Но нас может глубоко заинтересовать то, что такие вещи (если в них углубиться) вводят в кармические закономерности. Это вов­се не должно быть чем-то бросающимся в глаза: бывает так, что в кармические закономерности вводит нас то, что некий человек имеет какую-то привычку, постоянно наблюдающую­ся в нем и создающую его определенный образ. Маленькая привычка может тогда сформироваться в образ и тем самым кармически ввести в прошлую жизнь данного человека. Так, в отношении другого моего учителя, которого я чрезвычайно охотно наблюдал, я был глубоко введен в некоторые карми­ческие закономерности (о них я теперь не хотел бы говорить), отправляясь от того факта, что каждый раз, когда этот учи­тель представал перед нами, он первым делом доставал носо­вой платок, чтобы высморкаться. Никогда он не начинал свой урок по-другому. Именно этот его жест, который всегда по­вторялся, сформировался для меня в определенный образ, который, так сказать, кармически ввел меня в прошлые зем­ные жизни этого человека.

15

То же самое произошло с тем другим учителем, который имел такую особую ступню. Заметьте: только из этой хромо­ты пролился для меня свет на всю духовную значительность этого человека. Люди обыкновенно думают, что умение фор­мировать из линий геометрические фигуры происходит из го­ловы. Но это происходит вовсе не из головы: неверно, что человек, мол, переживает геометрию посредством головы. Вы не пришли бы к знанию, скажем, об угле, если бы вы не ходи­ли. Вы переживаете угол в ваших ногах, и это приводит к тому, что вы кое-что знаете об угле. Голова лишь наблюдает, как руки и ноги осуществляют разные углы, и т. д. В геомет­рии мы фактически переживаем нашу волю, творящую по­средством наших конечностей. Геометрии учат нас наши ко­нечности. Лишь потому, что мы уже стали людьми, впавшими в абстракции, мы не знаем этого и думаем, что мы творим гео­метрию из головы. Голова взирает на то, как в геометрии мы ходим, танцуем и т. д., а затем голова образует те формы, которые она имеет в геометрических фигурах. Она взирает на них. И весь своеобразный способ подчеркивать геометрию у моего учителя сделался для меня ясным, когда я созерцал внутреннее существо этого человека, которому приходилось ходить с укороченной ногой и который особенно ощущал свою хромоту, - благодаря этому сделалось ясно, почему именно он стал выдающимся геометром. Таковы более интимные жиз­ненные закономерности.

16

Но куда я пошел дальше? Этот учитель мне представился вместе с другим человеком с подобной же ногой, а именно, - с английским поэтом лордом Байроном. Эти два человека, кото­рые внешне были похожи, представились мне рядом друг с другом. И тогда мне явилось кое-что из того, что выступало в жизни Байрона, будучи связано со всем тем, что из его про­шлой кармы вкралось в его морально-этические жизненные отношения, придя к своему выражению в его хромой ноге. А когда имеешь перед собой такой краешек кармы, тогда из этого может образоваться кое-что еще. И вот я обнаружил, что эти два человека в определенный момент Средневековья жили вместе на востоке Европы и тогда сообща пережили сходную судьбу. Я пришёл к содержанию их тогдашней жизни.

17

Прошлая жизнь Байрона не была похожа на жизнь Бай­рона в XIX столетии; прошлая жизнь моего учителя не была похожа на его жизнь в девятнадцатом столетии; но оба они имели очень интимно сформированную, одновременно свер­шившуюся судьбу. Они узнали, живя на европейском Восто­ке, о многозначительной легенде, которая сообщала следую­щее. Некогда сокровенный Палладий, наделенный волшебной силой, охраняющей могущество Трои, был там закопан и ок­ружен почитанием; затем он был доставлен через Африку в Рим и долго находился в Риме. Когда царь Константин осно­вал Константинополь, он, преодолев большие трудности, с ве­ликими расходами перевез Палладий, с которым было связано могущество Трои, а затем Рима, в Константинополь и велел закопать его в Константинополе, чтобы могущество Константи­нополя заменило собой могущество Рима. Рассказывается (и это в значительной степени верно), что надменность царя Кон­стантина побудила его повелеть перевезти Палладий из Рима в Константинополь и затем над тем местом, где он был зако­пан, воздвигнуть величественную, тяжелую колонну; потом он, изваяв статую Аполлона, велел поставить ее на этой колонне. Было очень трудно перевезти упомянутую колонну на ее но­вое место, ибо для этого надо было прокладывать железные рельсы. Эта колонна, которая некогда была доставлена в Рим из Египта, была настолько тяжелой, что все дороги, по кото­рым ее везли, не выдерживали и проваливались, делаясь опас­ными. Когда она была воздвигнута в Константинополе, то Палладий оказался хорошо сокрытым в ее основании. После этого на вершине колонны была поставлена, согласно повеле­нию Константина, статуя Аполлона; однако распространились слухи, что она изображает самого царя Константина. Царь приказал доставить с Востока дерево креста, на котором был распят Христос, и поместить его внутри этой железной статуи, а гвозди из Христова креста сделать лучами, окружающими голову Аполлона. Так что там наверху стоял, по его замыслу, Константин, сияя в лучах, сделанных из гвоздей креста Хрис­това.

18

Однако легенда об этом Палладии закончена была в по­зднейшее время и попала даже в так называемое «завещание Петра Великого». Она гласит: этот Палладий, мол, будет до­быт людьми Востока и доставлен в столицу Востока; в буду­щем славянское могущество Востока будет основываться на волшебной силе этого Палладия, когда он будет спрятан в земле к северу или к востоку от Константинополя; благодаря этому могущество передастся славянам подобно тому, как прежде с этим Палладием было связано могущество Трои, могущество Рима, могущество Константинополя. В таких ве­щах ведь скрыты также и великие истины, хотя они и высту­пают в легендарной форме.

19

Но в конце концов тот, кто может ясновидчески созерцать историю Палладия, очень много прозревает в отношении хода европейского исторического развития. И вот эти два челове­ка, о которых я говорю, — Байрон и тот, кто тогда, во время раннего Средневековья, был его товарищем, — слышали об этой легенде и однажды решили попытаться добыть этот Пал­ладий и перенести его на север, на территорию будущей Рос­сии. Это им не удалось; они потерпели неудачу, что само со­бой разумеется, и должно было случиться. Но от этой попыт­ки примечательным образом нечто у них осталось. Позднее Байрон искал Палладий по-другому: он примкнул к движе­нию за свободу Греции, желая добыть духовный Палладий. Это стремление у него осталось от того времени, о котором я рассказал. А мой учитель для каждого, кто мог его интимно наблюдать, обнаруживал, что он на каждом месте, которое он занимал, обладал неукротимым чувством свободы, хотя и был сравнительно незначительным человеком. И это чувство ду­шевной свободы находилось в глубокой связи с тем телесным недостатком, которым оба они страдали.

20

Что же тут, собственно, произошло? Видите ли, эти два человека разошлись; они в дальнейшем не встретились: один из них стал лордом Байроном, а другой — незначительным учителем геометрии, жившим несколько позднее. Тут прави­ло, о котором я говорил было нарушено. Но сама жизнь осо­бенным образом подтвердила мне, что это было нарушением. Видите ли, этот учитель геометрии, которого я душевно столь любил и которого я каждый раз поджидал, когда он должен был придти на свой урок, — этот учитель геометрии никогда не давал мне возможности, пока он был моим учителем, пого­ворить с ним, сказать ему хотя бы одно слово частным обра­зом. Он держался в жизни так, как если бы он был личностью, о которой я лишь читал в истории. Он не входил в настоящее время — он появлялся словно вне времени. И это продолжа­лось таким же образом дальше. Когда позднее я приехал прочесть антропософскую лекцию в тот город, где он жил на пенсии, то я попытался найти его имя в адресной книге. Я надеялся, что оно должно там быть, и я хотел хоть теперь просто поговорить частным образом по происшествии мно­гих-многих лет, — а прошло уже тридцать лет, — с моим старым учителем. Он уже состарился и проживал в обще­принятом для университетских пенсионеров Австрии городе Граце. Я приехал в Грац для антропософской лекции, взял адресную книгу и решительно намеревался его отыскать, но мне это не удалось: ко мне непрестанно приходили посетите­ли, я был постоянно занят и не мог тогда поговорить с ним частным образом. Он оставался для меня некоей личностью, которая вступила в мою жизнь подобно тени, хотя я чрезвы­чайно любил ее. Когда я опять приехал в Грац и снова захо­тел его посетить, то оказалось, что он уже умер.

21

Итак, все осталось при том, что здесь я встретился с лично­стью, которая выглядела для меня так, как если бы я о ней где-то прочел как о принадлежащей совсем другому времени. Дело обстояло так: я был его современником, но вовсе не был связан с ним кармически. Ни в одной из своих прошлых ин­карнаций он не был моим современником. Таким образом, в своей последней земной жизни он явно находился вне тех, продвигающихся дальше, кармических групп, в которых он, собственно, должен был находиться. Ибо он отклонился от той последовательности инкарнаций, в которой он издавна находился: ведь как раз с той индивидуальностью, с которой он был прежде связан, он оказался в этой земной жизни боль­ше не связанным, так что они не встретились — Байрон и он. Я рассказываю вам о таких вещах, чтобы вы увидели, как, соб­ственно, действует карма и насколько глубже вникаешь в жизнь именно при таких переживаниях, которые сперва должны стать загадкой,— а сама жизнь везде становится загадкой, — и можешь действительно заглянуть в таинственные, чудесные деяния, сплетения кармы. Но подобно тому как можно иметь современниками тех, кто представляется человеку теневыми образами, ибо они выпали из их кармической последователь­ности, так, с другой стороны, несомненно то, что подавляющее большинство людей с достаточно сильной внутренней необхо­димостью вводится в их собственное время. Это часто обна­руживается как раз у исторических личностей.

22