Взглянем на одну человеческую индивидуальность, кото­рая вела свою жизнь на юге Европы в первом, втором христи­анском столетии, когда эллинизм еще сильно вмешивался в ход христианского развития: она обладала тогда сильной, тонкой, несколько рассудочно окрашенной восприимчивостью души в отношении эллинистически окрашенного христиан­ства. И вот она очутилась в римском государстве; там она пережила все то, что можно было пережить как раз в первые века распространения христианства в римском государстве: преследования христиан со всей их несправедливостью, на­сильственные действия режима римских кесарей, — все, что тогда заключалось в том роде и способе, как этот римский режим обращался с более тонкими душевно людьми. Все это обрушилось на душу, которая с глубочайшим негодованием переживала то, что видела; и она тогда, с настроением разоча­рования прошла через врата смерти, спрашивая себя: «Как же может находиться в поступательном развитии мир, в кото­ром возможно такое?»

5

К некоторому сомнению в том, есть ли еще в мире какое-то равновесие между добром и злом, пришла эта душа, исхо­дя из наблюдений, сделанных в государстве римских кеса­рей. И перед ее духовным, душевным взором стояло, с одной стороны, зло режима цезарей, а, с другой стороны — излив­шаяся в страданиях сущность конкретных христианских му­чеников. В жесткой, резкой противоположности видела эта душа, с одной стороны, добро, а с другой стороны — зло. С этим впечатлением прошла она через врата смерти и потом прошла через следующую, менее значительную, земную жизнь. Однако то, что тяжко легло на эту душу в той ее земной жизни, которую она прошла в греко-римском вопло­щении, глубоко врезалось в ее душевную жизнь. Это было тем, что потом, когда приблизилось XVIII столетие, вырабо­талось дальше в сфере Сатурна в дальнейшую карму этой индивидуальности.

6

Сфера Сатурна работает серьезно и проникновенно над образованием кармы. И когда дело касается того, чтобы ох­ватить глубины человеческой души и из этих ее глубин ин­тенсивно развить радикальные способности, именно сфера Сатурна дает эти сильные способности. Ибо все то, что про­исходит в сфере Сатурна, оказывается сильно духовным, ин­тенсивно духовным, но таким духовным, что оно особенно глубоко внедряется в человека, когда он спускается к обра­зованию своей земной организации: глубоко, глубоко вне­дряется это в его физическую организацию. Осуществляет­ся физическая организация, преисполненная энтузиазма в отношении изживания того, что душа пережила, наделала в прошлой земной жизни. Это означает сильное прозрение в прошлое. Ведь когда карма вырабатывается в сфере Сатур­на, тогда ясновидчески взирают на воспоминания, на про­шлое; взирают назад. Потом, когда человек снова спускает­ся в земную сферу, у него обнаруживается в известном смысле отпечаток-негатив того, что им было пережито в сфере Са­турна. Интенсивное прозрение в прошлое преобразуется в активное стремление к идеалам, которые устремлены вперед, в будущее. Так что именно те люди, которые принесли вы­работку своей кармы из сферы Сатурна, суть люди, вооду­шевленные будущим; они хотят действовать ради идеалов будущего как раз потому, что в сфере Сатурна, находясь в чисто духовной жизни, они взирают преимущественно в про­шлое.

7

Эта индивидуальность, о которой я здесь говорю, появи­лась во второй половине XVIII столетия как Фридрих Шил­лер^*. И вот, возьмите всю жизнь Шиллера, возьмите ее так, как она выступила с чрезвычайно действенным, хотя художе­ственно, пожалуй, и очень слабым способом написания шиллеровских юношеских драм — со всей их пламенностью; но прибавьте к этому чрезвычайную серьезность, можно сказать, чрезвычайную меланхолию, которая лежит на шиллеровской душе, и вы увидите, что все трогательное юношеской судьбы Шиллера проистекает из его меланхолического основного душевного строя; посмотрите, как он опять-таки прорабаты­вает себе своего рода восторженную концепцию христиан­ства, когда он стал знаком с Гёте — взгляните на все это, как на передний план, и вы увидите за ним человека, который при­обрел себе основу для этого в первом, втором христианском столетиях из переживания, с одной стороны, эллинского хри­стианства, а с другой стороны — из возмущения режимом римских цезарей; и как затем все это углубилось вплоть до образования новой кармы в столь серьезно действующей сфе­ре Сатурна. Шиллер, сообразно его карме, есть действительно человек Сатурна.

^* Фридрих Шиллер (1759-1805).

8

Эти вещи не будут пережиты душой правильным образом, если прислушаешься к ним только теоретически. Они только тогда будут правильно постигнуты душой, когда будут вос­приняты ею целиком — если душа сперва погрузится в это полностью духовное бытие, жизнь в мире небесных светил; и если душа углубилась в отношении понимания действия той или иной земной судьбы, то она способна и наблюдать такое действие.

9

Я хочу привести другой пример, который возник совсем другим образом. Тут можно будет взглянуть на одну инди­видуальность, которая в своей сравнительно недавней зем­ной жизни принадлежала к числу достигших известной сте­пени посвящения. Но прежде, чем говорить об этой челове­ческой карме, я должен коснуться одного вопроса, который, собственно, должен поставить себе каждый размышляющий о таких вещах, какие мы теперь обсуждаем, — и наверное многие из вас уже ставили его. Он рождается, когда вника­ют в то, о чем говорится в антропософских рассмотрениях, а именно, что во времена земного развития людей существова­ли посвященные в великие тайны бытия, — посвященные, действовавшие в среде земной мудрости. Мы взираем с глу­боким уважением, с чрезвычайным почтением на этих древ­них посвященных, выступающих в развитии человечества. Если было сказано о перевоплощениях, о повторных зем­ных жизнях, тогда может быть поставлен вопрос: «А как обстоит дело с перевоплощениями этих посвященных?» — И этот вопрос можно продолжить и сформулировать еще так: «А в наше время воплощаются посвященные? Могут ли они быть абсолютно изъяты из современной жизни меж­ду рождением и смертью?»

10

Этого, конечно, не происходит. Но мы не должны забы­вать, что человек, когда он как индивидуальность спускается из духовно-душевного, предземного существования в по­земному земную жизнь, оказывается связанным с тем, что ему может дать та или иная эпоха уже в физическом теле, затем в воспитании и тому подобном. Эти вещи должны быть приняты тем человеком, который воплощается внутри земного мира. Мы, конечно, можем направить ясновидческий взор на какую-либо индивидуальность, получившую посвящение, в седой древности, и карма которой такова, что ей предстоит снова родиться в XVIII, XIX столетиях. Но в XVIII столетии в среде земной цивилизации нет таких тел, какие были в седой древности, в доисторические времена и отличались пластичной гибкостью, приспосабливаемостью к человеческой духовной индивидуальности. Это есть лишь предрассудок дегенерировавшей науки, что человеческое тело, мол, с незапамятных времен всегда оставалось тем же самым. На самом же деле оно в эпоху материализации ста­ло жестким, не гибким, не пластичным, — им не легко уп­равлять. Свойства, унаследованные от родителей, опять-таки связаны с душевным строем, со всей внутренней душевной установкой человека, и они теперь таковы (отдельный чело­век может быть тут ни при чем, — в этом виновна вся ци­вилизация в целом), что частью того, что несешь в душе из времени посвящения, никак не можешь погрузиться в фи­зический организм; а потому это не может вступить в соб­ственное непосредственное сознание; и связывается возмож­ностью придти только к непосредственному внешнему со­знанию современной эпохи, с которым люди полностью по­гружаются в физическое тело.

11

Тут я должен сказать нечто, пожалуй, очень парадоксаль­ное, но вы уж должны принять этот парадокс, ибо он есть истина. Видите ли, посвященные, жившие во времена седой древности, были избавлены от того, что теперь признается великим благодеянием человеческого рода, но что теми по­священными, если бы это случилось с ними, рассматривалось бы вовсе не как благодеяние, но как большое препятствие посвящению. В наше время не допускается, чтобы какой-либо человек (пусть равный посвященному седой древнос­ти) остался бы избавленным от обучения писать и читать так, как это принято теперь. Многое утрачивается челове­ком вместе с тем, как теперь изучаются письмо и чтение, — с этим вынужденным влезанием в формы букв, к которым ведь не имеешь никакого человеческого отношения. Когда евро­пейцы, эти «лучшие люди» по сравнению с дикарями, придя к американским индейцам, показали им формы букв, тогда индейцы испытали легкий страх и трепет, так как они приня­ли буквы за маленьких гномов и демонов. И вот, нечто такое, внутри чего присутствуют маленькие гномы, и что является совсем ненатуральным, столь чуждым, как все формы букв нашей письменности, преподносится человеку на шестом, седь­мом году жизни. Что за отношение к человеческой жизни во всем мире имеют «А» или «В» в том виде, к какому мы бываем вынуждены обратиться, будучи детьми? — Никако­го, даже самого малейшего! В стране древнего Египта име­лось по меньшей мере образное письмо, когда написанный знак имел сходство с действительностью, и это приводило человека к сознанию, что написанное имело какое-то отно­шение к действительности. Ныне же обучают буквам «А», «В», «С» и т. д., как чему-то совсем чуждому жизни, мы хотим в Вальдорфской школе избежать наибольших оши­бок, улучшить обучение грамоте, а потому ввели, среди про­чего, этот образный способ обучения писать и читать. Но все то, что изгоняется из человека, что убивается в нем посред­ством нынешнего общепринятого обучения писать и читать — об этом не могут судить люди, стремящиеся обо всем су­дить материалистически, жить в мире, обладая лишь обык­новенным сознанием.

12

Видите ли, я сам не имел никакого столкновения с этим, — не так, как многие другие люди. В моем «Жизненном пути» я достаточно чётко отметил, что в возрасте пятнадца­ти лет я еще не мог писать без орфографических ошибок. Я чрезвычайно благодарен этому обстоятельству. Я был пре­дохранен от многого того, от чего не бываешь предохранен, когда уже в пятнадцатилетнем возрасте можешь писать без орфографических ошибок. Посредством многого, происте­кающего таким образом из материалистического образова­ния нашего времени, люди оказываются прямо-таки отрезанными от духовной жизни. Это — гораздо более серьез­ный вопрос, чем обычно думают. Я отмечаю это здесь для того, чтобы вы усмотрели, что посвященный былых времен может воспользоваться лишь тем воспитанием и обучением, которое предлагается ему теперь. Много ли он может сде­лать, оказавшись в теле и душе, принадлежащих нынешней эпохе? Тут ему приходится оставить позади многое из того, что он имеет в себе как зачатки. Однако тем не менее в проявлениях жизни, которые могут выступить в данную эпоху также и у человека, вполне выглядящего как простой смерт­ный, а вовсе не как посвященный, явственно прозревается кармическая связь с прошлым посвящением. В карме ре­ально действует не то что по общераспространенному мне­нию прежде всего действует в человеческой жизни. Если, например, перед вами человек с определенным складом ума, то при чисто рассудочном понимании кармы, очень легко склоняются к выводам, что это восходит к подобной же кон­фигурации рассудка в прошлой земной жизни. Но это — не так. Вещи, которые обнаруживаются кармически и действу­ют при переходе из одной земной жизни в другую, лежат в гораздо более глубоких душевных регионах, чем конфигу­рация рассудка. Мне нужно привести вам только один при­мер, и вы усмотрите, что карма влияет, происходя из других душевных областей, чем лишь рассудочное.

13