Вот пример, показывающий какими своеобразными путя­ми современные люди приходят из прошлого к своим ны­нешним индивидуальностям. Тот, кто сам не исследует этого, но занимается измышлениями, естественно, приходит к чему-то совершенно другому. Но только тогда понимают карму, когда исходят из рассмотрения таких ее крайних проявле­ний, которые в мире внешних чувств выглядят почти что парадоксами, но которые суть факты в духовном мире. Как раз о подобном факте мне уже часто доводилось упоми­нать, а именно, о том, что столь яростно выступавший про­тив Церкви Эрнст Геккель был перевоплощением монаха Гильдебранда, то есть великого папы Григория VII^*, им был Эрнст Геккель в своей прошлой инкарнации.

^* Григорий VII (Гильдебранд) — римский папа (1073—1085).

19

Отсюда вы видите, насколько малозначащим является внешнее содержание тех верований, которые имел человек в своей земной жизни, ибо они суть его мысли. Но подвергни­те изучению личность Геккеля, — изучению именно в связи с тем, чем был аббат Гильдебранд, ставший папой Григорием VII (я думаю, что он тоже присутствует среди фигур Шартра), и тогда вы увидите, что в действительности тут есть ди­намическое продолжение одного в другом.

20

Я привел этот пример для того, чтобы вы могли увидеть, как выдающиеся личности современности вносят прошлое в эту современность. Я приведу еще другой пример, который может быть очень ценным для вас, но я почти готов отка­заться от этого, боясь легковесности; однако это вводит так глубоко в весь духовный склад современности, что я не могу обойтись без того, чтобы не привести этот пример.

21

Если вы теперь присмотритесь к фигуре монаха Гиль­дебранда, ставшего известным вам из истории как папа Гри­горий VII, то вы увидите, как душевная конфигурация Гек­келя удивительным образом содержится в этой фигуре Гиль­дебранда, позднее папы Григория VII.

22

Но я хочу также упомянуть еще об одной личности; как сказано, я едва осмеливаюсь упомянуть о ней, но она чрезвы­чайно показательна в отношении того, что из прошлого и как именно переносится в современность. Я уже часто ука­зывал, — да это известно вам также из внешней истории, — что в IV столетии происходил Вселенский Собор в Никее^*, на котором для Западной Европы было принято решение относительно арианства и афанасианства, и арианство было осуждено. На этом Соборе была явлена вся высокая уче­ность руководящих личностей первых веков христианства; здесь велись дебаты с привлечением действительно глубо­ких идей, — и тогда человеческая душа имела, в сущности, еще совсем иной строй, чем ныне: человеческая душа счита­ла еще само собой разумеющимся то, что она живет непос­редственно внутри духовного мира, но тогда уже был возмо­жен спор о том, единосущен ли Христос, Бог Сын, Богу Отцу или же только подобен Ему. Последнее утверждали ариане. Мы не станем сегодня вдаваться в догматические различия между этими двумя представлениями, но отметим только то, что в споре обнаружилась необычайная острота и тонкость понятий, проникнутых, впрочем, интеллектуализмом тогдаш­него времени.

^* В 325 г.

23

Если мы сегодня имеем острый ум, то это естественно: сегодня почти все люди имеют острый ум. Я уже не раз говорил: люди сейчас ужасно смышленые, они умеют ду­мать. Это не так уж много, но нынешние люди могут это. Можно быть очень глупым, но уметь думать. Да, люди мо­гут сегодня думать. Но в те времена было иначе: люди не умели думать, они получали мысли как инспирации. А тот, кто обладал острым умом, тот ощущал себя как бы овеян­ным Божьей милостью, и мышление было в определенном смысле ясновидением. Такое было еще в IV послехристианском столетии. И те, кто внимал подобному мыслителю, также ощущали нечто от такого развития его мышления. На этом Соборе присутствовала также некая личность, при­нимавшая участие в дискуссиях; она была в высшей степе­ни опечалена их исходом и принятым на Соборе решением, а еще больше утомилась, так как старалась найти аргумен­ты как в пользу одной стороны, так и другой. Она приводила самые существенные аргументы как в защиту арианства, так и в защиту афанасианства; и если бы на Соборе пошли за этой личностью, то, несомненно, все дело приняло бы со­вершенно другой оборот. Это не было бы заключением ка­кого-либо вялого компромисса между арианством и афанасианством, но было бы неким синтезом, который оказался бы, вероятно, чем-то очень значительным. Не следует, ко­нечно, конструировать возможный исход истории, но ради ясности можно все же сказать, что это было бы чем-то очень значительным, что это привело бы к гораздо более интим­ной взаимной связи между Божественным внутри человека и Божественным во Вселенной. Ибо дальнейшее поведение победившего афанасианства привело к тому, что человечес­кая душа оказалась настолько отделенной от Божественно­го Первоисточника, что стали даже считать еретическим го­ворить о Боге внутри человека.

24

А если бы победило одно арианство, то, конечно, много говорилось бы о Боге внутри человека, но без необходимого для этого внутреннего благоговения и внутреннего достоин­ства. Арианство рассматривало бы человека на каждой сту­пени его развития как воплощение присутствующего в нем Бога. Но ведь это имеет место и для каждого животного, равно как и для всего мира — каждого камня, каждого рас­тения. Свою ценность это воззрение получает только в том случае, если оно в то же время содержит в себе побуждение ко все большему и большему восхождению в ходе эволюции для того, чтобы впервые обрести Бога. Утверждать, что на всякой ступени жизни человек имеет в себе Божественное, лишь тогда имеет смысл, если постигают это Божественное в непрестанном стремлении к непроявленной самости челове­ка. Синтез этих обоих воззрений наверняка совершился бы, если бы эта личность, о которой я сейчас говорю, приобрела тогда на Соборе достаточное влияние.

25

Эта личность удалилась затем, глубоко опечаленная, в египетское отшельничество и вела необычайно аскетический образ жизни; она была основательно знакома со всем тем, что тогда — в IV столетии — было действительно духовной субстанцией христианства; она принадлежала, пожалуй, к наиболее образованным христианам того времени, но она не была борцом.

26

Уже то, как эта личность выступала на Соборе, обнару­живало человека, всесторонне взвешивающего все, спокойно­го и в то же время необычайно воодушевленного, — но его воодушевление не было придирчивостью и узостью энтузиа­ста. Это был человек, которому было не то чтобы тошно, — это было бы неправильным выражением, — но которому было необычайно горько, что ему ничего не удалось добиться; ибо он был глубоко убежден, что благо для христианства могло бы произойти, лишь если бы это его воззрение проникло в жизнь.

27

Итак, он удалился в пустыню и стал отшельником. Он был отшельником до конца своей жизни, но при этом он, следуя глубокому стремлению своей души, особо посвятил свой жизненный путь постижению происхождения инспира­ции мышления. Мистическое углубление его было направ­лено на то, чтобы установить, откуда же мышление получает свою инспирацию. Это сосредоточилось в едином великом устремлении — найти первоисточник мышления в духовном мире. И под конец эта личность была вся преисполнена этим страстным устремлением. Так она и умерла с этим устрем­лением, не найдя тогда, в этой своей земной жизни, конкрет­ного результата, не получив ответа. Его не было. Время для этого было неблагоприятное.

28

И вот эта личность пережила при переходе через врата смерти нечто своеобразное. В течение десятков лет после смерти она могла взирать обратно на земную жизнь и ви­деть ее пропитанной тем, к чему она пришла в конце своей жизни. Эта личность могла лицезреть в том, что при обрат­ном рассмотрении примыкает непосредственно к смерти, то, как думает человек.

29

Но это еще не давало полного ответа на вставший воп­рос. И это важно. И не получив ответ на этот вопрос в виде идеи, эта личность всматривалась после смерти в Разум Все­ленной, воспринимая его в чудесных светлых имагинациях. Она видела не идеи Вселенной — их она увидела бы, если бы ей удалось достигнуть завершения того, к чему она так стремилась, — не самые идеи Вселенной видела она, но она видела в образах как бы картину мышления Вселенной.

30

Так и жила между смертью и новым рождением эта ин­дивидуальность, которая находилась в некоем состоянии равновесия между мистическим имагинативным созерцани­ем и проницательным мышлением ранних времен (которое пребывало еще в текучем состоянии и не пришло к своему завершению).

31

В таком устройстве кармы победило вначале предраспо­ложение к мистицизму. Эта индивидуальность воплотилась в Средние века как визионерка, достигшая удивительных прозрений в духовный мир. Предрасположенность же к мышлению пока отступила на задний план, а вперед высту­пила способность созерцания. Удивительные видения с од­новременной мистической отдачей себя Христу, необычайно глубокая пронизанность души созерцательным христианством — видениями, в которых Христос выступал как вождь воин­ства кротких, а не вооруженных и нападающих отрядов, — воинства, которое хотело бы распространять христианство с помощью кротости, чего еще никогда в реальности не было на Земле, — вот что было в видениях этой монахини. И это было настолько интенсивным христианством, что оно совер­шенно не подходило к тому, что развивалось тогда на Земле как новая форма христианства.

32

В течение своей жизни эта монахиня, эта визионерка не вступала в конфликт с официальным христианством, но она переросла официальное христианство и вросла поначалу в совсем личное христианство, какого потом на Земле вовсе и не существовало. Так что можно сказать, Вселенная поста­вила перед этой личностью вопрос, как возможно осуще­ствить такое христианство при новой инкарнации в физи­ческом теле.

33

А вместе с тем, после того как эта визионерка прошла через врата смерти, опять выступили отзвуки древнего ин­спирированного интеллектуализма. И последствия визио­нерства оказались, можно сказать, пронизаны идеями. И эта индивидуальность в поисках человеческого тела для новой инкарнации стала Соловьёвым, Владимиром Соловьёвым^*. Почитайте произведения Соловьёва. Я уже нео­днократно говорил о том, какое впечатление они произво­дят на современного человека; я высказал это также в предисловии к изданию произведений Соловьёва^**. По­старайтесь почувствовать то, что находится там между строк: мистика, часто кажущаяся нам излишне удушли­вой, христианство, носящее индивидуальную печать. Оче­видно, что все это должно было искать такое мягкое тело, такое всесторонне податливое тело, какое можно получить только у русского народа.

^* Владимир Соловьёв (1853—1900).

^** Владимир Соловьёв. Двенадцать чтений о богочеловечестве. Штут­гарт, 1921 г. («Избранные труды в 3-х томах». Предисловие, стр. 12-16).

34