Дорнах, 19 сентября 1924 г.

Мои дорогие друзья! Наблюдения, к которым мы здесь приступили для того, чтобы все лучше и лучше понимать, что это значит, что современность стоит под знаком правления Михаила, — эти наблюдения привели нас в последний раз к показу того, как своеобразно может действовать карма чело­века; и эти наблюдения показали нам, как велики трудности, возникающие от того, что какая-либо личность не в состоя­нии между смертью и новым рождением пережить то, что необходимо для созидания кармы через участие в событиях звездного мира.

1

Само собой разумеется, что для воззрения, полностью свя­занного лишь с физической жизнью, трудно воспринять те вещи, которые, однако, должны быть восприняты, если со всей серьезностью отнестись к идее кармы. Но мы живем в эпоху великих решений, и эти решения должны быть приняты преж­де всего в духовной области. И вот в духовной области эти решения правильно подготавливаются благодаря тому, что, исходя из углубления антропософского духа, отдельные люди обретают мужество настолько серьезно отнестись к наблю­дению духовного мира, что на основе этого наблюдения они смогут постичь явления внешней физической жизни.

2

Поэтому я не побоялся в течение уже ряда месяцев сооб­щать о таких отдельных фактах духовной жизни, которые способствуют пониманию духовной конфигурации современ­ности. И сегодня я пойду несколько дальше в иллюстриро­вании того, о чем еще буду говорить в воскресенье: моя цель — показать всю карму духовной жизни современности в связи с тем, что должно совершить антропософское движение.

3

Сегодня я буду говорить прежде всего о вещах, непосред­ственно не связанных с нашей главной темой; однако при этом вы тотчас распознаете, что духовная жизнь современно­сти в самом глубоком смысле имеет характерные черты, происходящие из подоснов духовной жизни прошлого.

4

Многое тут покажется совершенно парадоксальным, но ведь и вся жизнь в целом является для земного рассмотре­ния сплошным парадоксом. Примеры, которые я выбираю сегодня, не принадлежат к числу ординарных, ибо обыкно­венная последовательность земных жизней, как правило, не соблюдается у исторических личностей: у этих личностей поверхностное наблюдение не может усмотреть прогресса в цепи следующих друг за другом земных жизней. Но эти земные жизни следуют друг за другом таким образом, что рассматривая их совместно, одновременно описываешь ход истории.

5

В столь отчетливом смысле это имеет место у немногих индивидуальностей, но это как раз такие индивидуальности, в отношении которых мы можем указать на их отдельные инкарнации как на инкарнации исторического значения. Это уже имело место у тех отдельных индивидуальностей, о ко­торых уже говорилось прежде; и как раз на таких примерах мы можем чрезвычайно многому научиться для понимания кармы. Итак, я хочу прежде всего рассказать об одной лич­ности, которая жила в конце первого христианского столе­тия. Уже тогда она была философом — таким философом, который в самом решительном смысле принадлежал к скеп­тикам, то есть к тем, кто, собственно, ничего в мире не призна­ют достоверным. Этот философ принадлежал к той школе скептицизма, которая, правда, уже видела наступление хрис­тианства, но оставалась на почве того воззрения, что в прин­ципе невозможно достигнуть каких-либо надежных позна­ний и что, следовательно, никак нельзя сказать — могло ли какое-либо божественное существо вочеловечиться или же нет, и т. д.

6

Эта индивидуальность (ее имя в то время — Агриппа — ничего не скажет), воплотившись в то время, усвоила, можно сказать, все, что принес греческий скепсис, и была в извест­ном смысле такой личностью, которую мы можем назвать даже циником, если это слово употреблять не в осудитель­ном смысле, а как технический термин. Эта личность была циником не в отношении взглядов на жизнь, — тут она была скептиком, — но циником по отношению к вещам окружающего мира, над которыми она очень охотно подшу­чивала, — причем над весьма важными вещами. И это при­вело к тому, что христианство прошло мимо нее совершен­но бесследно. Но когда эта индивидуальность прошла че­рез врата смерти, то у нее сохранился определенный ду­шевный склад, который, правда, в малой степени был следствием ее скептицизма, ибо ведь то, что является фило­софским воззрением, далеко не уносят с собой в жизнь пос­ле смерти. Но этот склад был следствием ее внутренних душевных и умственных привычек, следствием ее легкого отношения к важным событиям жизни, ее склонности радо­ваться тому, что многое, казавшееся важным, оказывается вовсе не столь важным. Это было ее основным настроени­ем. И это основное настроение было внесено и в жизнь после смерти.

7

Так вот, я вчера уже упомянул о том, что человек, когда он прошел через врата смерти, вступает в сферу, которая постепенно ведет его в область Луны. И я упомянул о том, что там есть, собственно, колония прамудрецов человечества, тех праучителей, которые некогда жили на Земле. Но они жили тогда не в физическом теле, а потому учили людей не так, как стали себе представлять обучение позднее; они стран­ствовали по Земле, будучи облечены только в эфирное тело, и учили людей так, что человек, который обучался ими в мистериях, ощущал это как проникновение в него, как пере­живание в себе такого прамудреца. Он имел тогда чувство: прамудрец ныне был у меня. — И как следствие этого про­никновения внутрь него, переживания в себе прамудреца, он ощущал затем некую внутреннюю инспирацию, через кото­рую в то время и сообщалось учение. Это были древнейшие времена земного развития, когда великие праучителя стран­ствовали по Земле в эфирных телах. Затем, когда Луна уже отделилась от Земли как космическое тело, эти первоучите­ля отошли на Луну; и вот, именно их сферу проходит чело­век на первом этапе своего развития в Космосе после земной смерти. Эти прамудрецы суть те, которые просвещают тогда человека насчет кармы, ибо они имеют дело именно с мудро­стью прошлого.

8

И когда данная личность, Агриппа, вступила в эту сферу, тогда произошло то, что ей с особенной силой открылся смысл одной из ее прежних инкарнаций, которая была особенно характерной для нее и теперь, при посмертном взгляде на нее, производила особенно сильное впечатление. Ибо дан­ная индивидуальность в ту свою инкарнацию могла еще от­части видеть, каким образом религиозные культы Передней Азии и Африки проистекали из древних мистерий.

9

Эта индивидуальность заново пережила уже сверхчувствен­ным образом в христианские времена то, что она некогда пере­жила на Земле в связи с некоторыми уже приходившими в упадок мистериями Передней Азии. И это привело к тому, что она (как я сказал, она не была затронута христианством в ее земной жизни), эта индивидуальность, теперь узрела, сверхчув­ственно узрела то, как в древних мистериях ожидали Христа.

10

Но тогда эти мистерии — я имею в виду культы, происте­кающие из мистериальных мест, которые лицезрела эта лич­ность, — уже приняли внешний характер в тех местах, где тогда жила эта личность. В результате она могла воспри­нять культовые обряды, которые в течение первых столетий христианского развития были перенесены, подвергшись хри­стианизации, именно в римское христианство.

11

Итак, поймите, мои дорогие друзья, в чем тут, собственно, дело. Дело в том, что после смерти у данной индивидуально­сти в этой лунной области было подготовлено понимание тех внешних сторон культа и того внешнего устройства рим­ской Церкви, которые прежде были языческими, но которые опять возродились в первые христианские столетия и пере­шли в римский культ, удержав тот подход к существу Церк­ви, который связан с римским культом.

12

Видите ли, это привело к созданию своеобразной духов­ной конфигурации у данной личности. При прохождении того пути, который проделывает человек во время между смертью и новым рождением, эта индивидуальность своеоб­разным образом работала над своей кармой в сфере Мерку­рия, так что она обрела широкий кругозор в области челове­ческих отношений (осуществляемых благодаря одаренности внешним разумом, а не внутренним чувством).

13

И когда мы прослеживаем дальше судьбу этой индивиду­альности, то мы встречаем ее опять на Земле в лице того кардинала, который правил при Людовике XIV тогда, когда сам Людовик XIV был еще ребенком, — в лице кардинала Мазарини. И когда мы изучаем личность кардинала Мазарини во всем ее ослепительном блеске и величии, в его внеш­ней трактовке христианства, легко ему дававшейся, а также и в том, как непринужденно он вживается в склад той женщи­ны, которая осуществляла регентство во время несовершен­нолетия Людовика XIV, — тогда мы видим следующее: он принимает в христианстве все то, что относится к устройству Церкви, к христианскому культу, к его великолепию. Он при­нимает все это, потому что встречается тут с испытавшим метаморфозу переднеазиатским, восточным блеском. И, по существу, он правит Европой как человек, с большой силой воспринявший в себя (в своей гораздо более ранней инкар­нации) переднеазиатскую сущность.

14

Но у Мазарини уже была та особенность, что его лично мало затрагивали происходившие тогда события. А вы дол­жны вспомнить, что это было время завершения Тридцати­летней войны, — всех тех событий, которые разыгрывались как бы по инициативе Людовика XIV.

15

Кардинал Мазарини был одарен способностью широкого охвата событий и обстоятельств; он был крупным государ­ственным деятелем, но одновременно он был в упоении от самого себя, в ослеплении от собственных деяний. Эти дея­ния проистекали, можно сказать, от его великой ловкости, но никак не из глубины сердца.

16

Эта жизнь весьма примечательна тем, что затем происхо­дит опять-таки во время между смертью и новым рождени­ем. Можно увидеть, как тогда, при новом прохождении через сферу Меркурия, все то, что успела сделать личность Маза­рини, рассеивается подобно дыму. Остается же то, что эта личность усвоила себе как идеи относительно христианства, остается и все то, что она пережила как скепсис по отноше­нию к достоверному знанию. И все это следующим образом трансформируется в этой жизни между смертью и новым рождением: наука не дает последних истин; интенсивная способность понимания, которая была ущербной уже при предыдущем прохождении этой индивидуальности через сферу Меркурия, — она опять увядает; кармически образу­ется очень своеобразная умственная конституция, — такая, при которой эта индивидуальность упорно держится за пре­жние усвоенные ею убеждения, но при этом развивает мало понятий, необходимых, чтобы справляться с ближайшей зем­ной жизнью. Наблюдая то, как эта индивидуальность прохо­дила тогда через жизнь между смертью и новым рождением, имеешь следующее чувство: что, собственно, предстоит этой индивидуальности в новой инкарнации? С чем же она, соб­ственно, по-настоящему связана? И тут имеешь чувство: она может быть более или менее связанной со всем чем угодно -и, вместе с тем, ни с чем. Для этого есть все предпосылки. Энергия, проявленная ею (после скепсиса в предшествовав­шей земной жизни) на всех путях, на которых становятся кардиналами, затем христианство, пережитое с его внешней стороны, — все это глубоко коренится в этой личности. Эта личность должна была обогатиться различными познания­ми, но выступила с легковесными понятиями. И кроме того: как же теперь изменилась политическая карта Европы, кото­рой она прежде распоряжалась! Непонятно, как этой лично­сти найти свое отношение к новой карте Европы? Что ей делать с этой картой? — Эта личность наверняка не будет знать, что предпринять с нею.

17

Да, мои дорогие друзья, необходимо проделать наблюде­ния над всеми этими вещами, происходящими во время жизни между смертью и новым рождением, чтобы не впасть в заб­луждения и прийти к действительно точному знанию. Эта личность, о которой идет речь, опять родилась с наступлением времени Михаила, явив в своей физической жизни примеча­тельный в своей двойственности облик. Эта личность не смог­ла стать ни настоящим государственным деятелем, ни настоя­щим клириком, хотя она энергично старалась быть и тем и другим. Это — Гертлиг, который в старости успел стать немец­ким рейхсканцлером и таким образом кармически реализовать остатки своего «мазаринизма»; свой же особый подход к хри­стианству Гертлинг обнаружил в христианском профессорстве.

18