Почти все из нас, мои дорогие друзья, могут вспомнить (я ведь отчасти уже упоминал об этом факте) один образ, кото­рый все снова и снова появляется в моих мистериях: это образ Штрадера.

9

Этот образ Штрадера взят в известном смысле из жизни — в той мере, в какой это может иметь место в поэзии. И личность Штрадера (о чем я уже здесь упоминал) имела своего рода прототип в лице одного человека^*, который уча­ствовал в развитии последней трети XIX столетия и пришел к своего рода рационалистическому христианству. Эта лич­ность после чрезвычайно тяжелой юности (в фигуре Штра­дера просвечивает нечто подобное) стала монахом ордена капуцинов, но не смогла удержаться внутри Церкви и потом нашла путь, приведший ее к должности профессора.

^* Гидеон Спикер (1840—1912). В числе его трудов: «Мировоззрение Лессинга», Лейпциг 1883 г; «От монастыря до академической кафедры», Штут­гарт, 1908 г.

10

Когда эта личность от теологии обратилась к философии, она стала живым примером свободомыслящей религии Лессинга. Эта личность впала во внутренний конфликт с офици­альным христианством и более или менее сознательно хотела, исходя из разума, обосновать своего рода рационалистичес­кое христианство. И та душевная борьба, с которой мы встре­чаемся у Штрадера в драмах-мистериях, разыгрывалась в определенном варианте уже в жизни этой личности.

11

Как вы знаете, в моей последней драме-мистерии Штрадер умирает. И когда я всматривался в то, каким образом личность Штрадера была вплетена в целое моих драм-мис­терий, то я говорил себе: хотя нет никаких внешних препят­ствий для того, чтобы Штрадеру продолжать жить дальше, подобно другим персонажам драм-мистерий, тем не менее он умирает в силу внутренней необходимости! Так что можно даже рассматривать смерть Штрадера как неожиданность в ходе событий драм-мистерий. В известный момент Штрадер вдруг умирает; ибо я почувствовал, что не могу дальше раз­рабатывать личность Штрадера в драмах-мистериях.

12

Почему это? Видите ли, мои дорогие друзья, тем време­нем умер, если я смею так выразиться, оригинал образа Штрадера. И вы можете себе представить, насколько глубо­ко интересовал меня этот оригинал в ходе его развития, раз я обрисовал его в образе Штрадера. Этот оригинал интере­совал меня и дальше — также и после того, как он прошел через врата смерти.

13

Но тут есть одно своеобразное обстоятельство. Когда мы намереваемся проследить ясновидческим взором некую лич­ность в то время, которое непосредственно следует за ее смер­тью и которое длится приблизительно одну треть физичес­кой земной жизни (тогда земная жизнь в некотором смысле переживается в обратном порядке, но втрое скорее), — то что же, собственно, переживает тогда человек в десятилетия, непосредственно следующие за концом его земной жизни?

14

Если взять человеческую жизнь здесь на Земле, то эта жизнь распадается на дни и ночи — на состояния бодрство­вания и состояния сна. В состояниях сна всегда присутству­ют в сновидениях образные реминисценции дневной жизни. Когда человек оглядывается назад на свою жизнь, то ему вспоминаются обычно только состояния бодрствования, дневные состояния. Такого рода воспоминания можно передать следующим образом: вот, я вспоминаю себя с утра вплоть до вечера; затем — перерыв; потом опять вспоминается проис­шедшее с нового утра вплоть до вечера; затем опять пере­рыв; потом... и т. д., и т. д.

15

Однако поскольку от ночи ничего не остается в памяти человека, мы просто прочерчиваем линии жизни прямиком дальше и фальсифицируем наши воспоминания, присоеди­няя друг к другу только день за днем. Но после смерти нам приходится пережить как могучую реальность то, что нали­чествовало по ночам, то есть во время приблизительно одной трети нашей земной жизни, — и пережить это в обратном порядке. И тогда наступает своеобразное переживание: имеют некоторое чувство бытия, — я сказал бы, некоторое чувство реальности того, что довелось пережить человеку на Земле. Ведь если бы этого чувства реальности не имелось, тогда все то, что человеку встречалось день за днем, он мог счесть за сновидения. У человека есть определенное чувство реально­сти. Знают, что земные вещи реальны: ударяешься о них, если наталкиваешься на них, от них исходит свет, исходят звуки. Короче говоря, существует многое, побуждающее нас иметь чувство реальности здешнего мира во время земной жизни между рождением и смертью.

16

Но если собрать все то, что мы имеем здесь как чувство реальности, если вы, дорогие мои друзья, соберете воедино все то, что вы называете реальностью людей, которые вам встречаются здесь, то тем не менее все это в отношении своей интенсивности подобно действительности сновидений по срав­нению с могущественной в ее интенсивности реальностью, которую переживают в те десятилетия непосредственно пос­ле смерти (и в которую вживается ясновидящий наблюда­тель). Все это представляется человеку гораздо более ре­альным, чем земная жизнь, как если бы эта последняя была сновидением, — как если бы душа только теперь пробуди­лась в отношении интенсивности жизни. Это и есть то свое­образное обстоятельство, о котором я упомянул.

17

И когда я исследовал прототип Штрадера, то естественно, что мое внимание гораздо больше привлекала реальность, реальная индивидуальность, которая жила после смерти в потустороннем мире, чем воспоминание о ее земной жизни, которое по сравнению с тем, что наступает для умершего, подобно сновидению. Так что по сравнению с сильными впе­чатлениями от умершего я утратил интерес описывать Штрадера живого.

18

Итак, я могу сказать, исходя из собственного опыта, сколь мало интенсивна земная жизнь по сравнению с тем, что выс­тупает, когда прослеживаешь человека после его смерти, и что есть гораздо более интенсивная жизнь. И как раз тогда, когда вследствие проснувшегося земного интереса этот спе­цифический интерес к данному человеку побуждает ясновидчески проследить его жизнь после смерти, как она проте­кает дальше, тогда возникают трудности. Ибо когда ведешь правильное наблюдение, наблюдаешь пристально, тогда ви­дишь, как в этой посмертной жизни, длящейся в обратном направлении приблизительно одну треть минувшей земной жизни, умерший начинает подготовку своей грядущей кар­мы. Переживая свою жизнь в обратном направлении, он ви­дит все то, что сделал в своей жизни. Если он причинил кому-то обиду, он переживает это сызнова. Если я умер, на­пример, в возрасте семидесяти трех лет и, будучи шестидеся­тилетним, причинил кому-то страдание, то я переживаю это снова при моем посмертном странствовании в обратном на­правлении, но я переживаю это таким образом, что пережи­ваю теперь не те чувства, которые я сам имел тогда, когда наносил обиду, но те чувства, которые пережил обиженный человек. Я полностью переношусь в переживания другого. И вот так живу я теперь, собственно, в тех людях, которые были затронуты мною в добром или же злом смысле, и имею их тогдашние переживания как свои собственные. И тогда у меня самого складывается устремление кармически загла­дить, возместить содеянное.

19

Интерес, который я имел к этому земному прототипу Штрадера, выступавшему теперь передо мной как сверхчув­ственная индивидуальность, был вызван именно тем, что этот прототип действительно хотел постигнуть христианство про­ницательным, остроумным, рационалистическим способом.

20

Можно восхититься таким мыслителем, но тем не менее по­всюду замечаешь, как обрываются нити рационалистической логики, как обрываются сплетения понятий при таком рацио­налистическом изложении христианства в книгах этого чело­века, написанных им в его земной жизни; замечаешь, как при этом, по существу, выступает нечто ужасно абстрактное, — как автор не может прийти к спи ритуальному постижению христианства, как он при помощи философских понятий выстраивает себе своего рода рационалистическую религию и т д. Короче говоря, у этой личности выступает вся сла­бость интеллектуализма теперешнего времени.

21

Это опять-таки обнаружилось примечательным образом при прослеживании его жизненного пути после смерти. Люди, перед которыми не стоят такие трудности, при прохождении посмертного пути постепенно вживаются в сферу Луны. Это есть первая «станция» на этом пути. И когда мы как умер­шие приходим в область Луны, то встречаем там всех тех, можно сказать, «регистраторов» нашей судьбы, которые не­когда в древнейшие времена были мудрыми учителями лю­дей (о них здесь часто говорилось): когда Луна физически отделилась от Земли и стала самостоятельным космическим телом, то они последовали вместе с Луной. Так что теперь, когда мы как умершие проходим область Луны, то прежде всего встречаем там тех великих учителей человечества, ко­торые некогда действовали, не воплощаясь в физическом теле; тем не менее они заложили основы изначальной мудрости, слабый отблеск которой сохранился в литературной тради­ции. Если мы не наталкиваемся ни на какие преграды, то на своем посмертном пути беспрепятственно вступаем в эту об­ласть Луны.

22

У той же личности, которая является прототипом Штра­дера, обнаружилось нечто такое, из-за чего она оказалась не в состоянии во время ее душевной жизни после смерти бес­препятственно пройти через область Луны: возник ряд пре­град, — как если бы область Луны не хотела допустить к себе эту индивидуальность.

23

И если в образных имагинациях проследить, что там, соб­ственно, происходило, то обнаруживается следующее: происходило так, как если бы те духи, первоучителя человечества, некогда принесшие ему первоначальную спиритуальную мудрость, все вновь и вновь повторяли этому прототипу Штрадера: «Тебе нельзя к нам, ибо ты из-за твоих особенных душевных качеств еще ничего не должен знать о небесных светилах; ты должен подождать, — ты должен повторно пере­жить то, через что ты прошел, и не только в своей последней инкарнации, но и в предшествовавшей ей, — и тем самым стать зрелым для того, чтобы знать что-то о небесных светилах и их сущности».

24

И вот что здесь примечательно: имеется некая индивиду­альность, которая не могла предстать перед духами из мира небесных светил или могла сделать это лишь с трудом. Она, конечно, выступала им навстречу, но могла лишь с трудом делать это. И вот таким образом я именно в связи с этой личностью сделал то замечательное открытие, что у таких рационалистически интеллектуализи-рованных индивидуаль­ностей новейшего времени имеется некое препятствие при выработке их кармы: они не могут беспрепятственно при­близиться к духовным существам небесных светил. При даль­нейшем исследовании обнаружилось, что эта личность чер­пала способности и силы к своему рационализму из того времени, которое как раз предшествовало времени наступле­ния власти Михаила.

25

Но затем со всей силой выступило требование произвести дальнейшее исследование кармы этой личности в отношении ее прошлого. Ибо я сказал себе следующее: там имеется нечто такое, что эта личность, исходя из результатов про­шлых жизней, разработала таким образом, что это не только оказало свое действие в последовавшей земной жизни, но вторглось и в жизнь после смерти. А это уже поистине при­мечательный феномен.

26

Тогда обнаружилось, что жизнь в духовных мирах, кото­рая предшествовала этой эскизно обрисованной мною зем­ной жизни, какая отображена в фигуре Штрадера, была жиз­нью суровой проверки, экзамена этой души в сверхчувствен­ных мирах: «Как же мне держаться по отношению к хрис­тианству?»

27

Можно сказать, что там, в сверхчувственном мире, мед­ленно подготавливается то, что затем делает эту личность в земной жизни неуверенной в отношении постижения ею хри­стианства. Это также просвечивает в фигуре Штрадера: он ни в чем не уверен; он отчасти отвергает мысль, что сверх­чувственное есть; он хочет постигать только при помощи рассудка, — но все-таки хочет что-то узреть. Вспомните, ка­ким изображен Штрадер. Эта личность — порождение кар­мы предшествующих времен. И обнаруживается, что факти­чески эта личность при прохождении через жизнь между смертью и новым рождением, что предшествовало этой ее земной жизни в конце XIX столетия и начале XX, прошла в очень приглушенном состоянии сознания, как оглушенная, сквозь жизнь небесных светил. Впоследствии в земной жиз­ни, как реакция на это, выступило стремление к образованию самых ясных, самых четких понятий в противовес тем смут­ным понятийным образам, которые созерцала эта личность между смертью и новым рождением.

28

И когда от этих туманных переживаний миров небесных светил переходишь к прошлой земной жизни этой личности, тогда находишь нечто в высшей степени примечательное. Тогда оказываешься приведенным, — по крайней мере так стало со мной, — к «Состязанию певцов в Вартбурге» 1206 года, про­исходившему в то описанное мною время, когда старые пла­тоники, например, школы Шартра, взошли в духовные миры, а аристотелики еще не спустились на Землю, и когда между этими группами духов состоялась своего рода небесная кон­ференция, посвященная грядущему событию Михаила. Имен­но на это время приходится состязание певцов в Вартбурге. Это всегда интересно проследить: что происходит здесь, на Земле, и одновременно — в потустороннем мире? И вот мы имеем состязание певцов в Вартбурге, которое не было непосредственно связано с грядущим течением Михаила.

29

Кто же участвовал в состязании певцов в Вартбурге? Там собрались самые значительные немецкие поэты, которые со­ревновались друг с другом в пении своих стихов. Известно, что там боролись во славу своих покровителей-князей и ради их собственного признания Вальтер фон дер Фогельвейде, Вольфрам фон Эшенбах, Реймар фон Цветер; был там еще Генрих фон Офтердинген, выступавший, по существу, один против всех других. И в этом Генрихе фон Офтердингене нашел я ту индивидуальность, которая потом перевоплоти­лась в человеке, ставшем прообразом Штрадера.

30