Видите ли, как в старой Михайловой школе в XV и XVI столетии, так и позднее, при установлении сверхчувственно­го культа, который в известной мере предварял грядущее правление Михаила на Земле, — всегда указывалось на пред­стоящее время правления Михаила.

14

Я уже говорил о том, что значительное количество инди­видуальностей, одаренных платоновским складом души, после своей деятельности в Шартре осталось в духовном мире. Сегодня я попросил выставить здесь другие картины из аль­бома о Шартре: изображения пророков, а также репродук­ции совершенно изумительной архитектуры Шартра. Инди­видуальности учителей Шартра, которые как раз были ду­шами платоновского склада, — они остались в духовном мире. А на Землю спустились главным образом аристотелики, мно­гие из которых состояли, например, в ордене доминиканцев. Но затем, спустя некоторое время, и те и другие объедини­лись и совместно действовали сверхчувственным образом из духовного мира. Так что можно сказать: души платоников так и остались в духовном мире; они и до сего дня, в лице своих главнейших индивидуальностей, не появлялись еще на Земле, но ожидают конца настоящего столетия.

15

Наоборот, многие индивидуальности, почувствовав себя привлеченными к тому, что я описал как деяния Михаила в сверхчувственном мире, — почувствовали себя искренним образом привлеченными к такому спиритуальному движе­нию, — вступили в поток антропософского движения. И можно уже сказать: то, что живет в антропософии, — это прежде всего было вызвано импульсом, исходившим из Ми­хайловой школы XV и XVI века и от того культа, который сверхчувственно совершался в конце XVIII и начале XIX столетия.

16

Также и мои драмы-мистерии возникли как отблеск это­го сверхчувственного культа, особенно первая мистерия. Хотя она и сильно отличается от гётевской «Сказки о зеленой змее и прекрасной лилии», но в ней явственно заметны сход­ные черты. Такие вещи содержат в себе реальные духовные импульсы; их нельзя так просто «высосать из пальца», но их созерцают и разрабатывают созвучно с духовным миром.

17

И вот сегодня мы находимся в антропософском движе­нии, заставшем наступившую эпоху правления Михаила. И мы призваны именно к тому, чтобы постигнуть сущность это­го правления Михаила, чтобы работать в духе деяний Миха­ила через столетия и тысячелетия; как раз теперь, в столь значительный момент, когда он опять вступает в свое прав­ление на Земле, нам надлежит действовать в этом направлении. Во внутреннем эзотеризме этого Михайлова течения совершенно определенным образом предначертаны грядущие свершения — прежде всего для этого столетия.

18

Но видите ли, мои дорогие друзья, мы не находим, что антропософия, с ее нынешним внутренним содержанием, в прошлые времена сколько-нибудь была подготовлена на Земле. Вернитесь немного назад с того времени, когда воз­никла теперешняя антропософия, и непредвзято, не затума­нивая свой взор различными филологическими хитроспле­тениями, поищите источники антропософии хотя бы в XIX столетии; вы их не найдете. Вы найдете разве лишь единич­ные следы спиритуальных воззрений, которые могли бы слу­жить некоторыми очень скудными зачатками для созидания всего здания антропософии. Но настоящей подготовки на Земле не имелось.

19

Но тем интенсивнее велась подготовка антропософии в сверхчувственном мире. И наконец, какое участие принима­ла в созидании антропософии деятельность Гёте, также и после его смерти (хотя это в моих книгах выглядит иначе), — это вы все знаете. Самое главное во всем этом деле, непос­редственно самое главное, происходило в сверхчувственном мире. Но опять-таки, если живо проследить духовную жизнь XIX столетия назад, вплоть до Гёте, Гердера и, пожалуй, даже до Лессинга, можно заметить, что то, что действовало в от­дельных душах конца XVIII века и первой половины XIX века, было очень сильно овеяно дыханием спиритуального; оно и выявилось, например, у Гегеля в предельных абстрак­циях или у Шеллинга в абстрактных образах.

20

Я думаю, что из того, как я изображаю в своих «Загадках философии» Шеллинга и Гегеля, можно понять: я хотел ука­зать на то, что в духовно-душевном развитии их мировоззре­ния имеется нечто такое, что могло потом влиться в антропо­софию. Я пытаюсь в моих «Загадках философии» постичь эти встречающиеся там абстракции, так сказать, всей душой. Здесь я могу указать в особенности на главу о Гегеле, а так­же на многое из того, что там сказано о Шеллинге.

21

Но надо идти еще глубже. И тогда обнаруживаются зна­менательные явления, выступившие в духовной жизни первой половины XIX столетия, которые увязли в том, чем стала духовная жизнь во второй половине XIX столетия, — в ма­териалистической жизни. И все же во всем этом выступает нечто спиритуальное, — хотя и облаченное в абстрактные понятия, но содержащее в себе спиритуальную жизнь и спи­ритуальное сознание.

22

Особенно интересен философ Шеллинг, который делает­ся все более интересным по мере того, как вчитываешься в него. Он начинает, можно сказать, почти в духе Фихте, с пронизанных волей, четко сформулированных чистых идей. Так выступал Фихте. Иоганн Готлиб Фихте — это одна из немногих личностей в мировой истории, может быть, даже единственная в своем роде личность, соединявшая самые аб­страктные понятия с энтузиазмом и энергией воли;он представляет собой очень интересное явление. Этот низень­кий, коренастый Фихте, рост которого несколько задержался перенесенными им в юности лишениями и который шагал по улице необычайно твердой поступью, — он весь — воля, — воля, изживающая себя в самых абстрактных понятиях, но при этом достигающая с помощью этих абстрактных поня­тий того, чего он достиг, например, с помощью своих «Речей к немецкой нации»^*, вызвавших такое удивительное воодушев­ление у бесчисленного множества людей.

^* Произнесены в Берлине зимой 1807— 1808 гг.

23

Шеллинг выступает почти как Фихте, хотя и не с такой силой, но с таким же родом мышления. Однако мы скоро видим, что дух Шеллинга расширяется. Подобно тому как Фихте говорит о «я» и о «не-я» и о прочих подобных абст­ракциях, так говорит и Шеллинг в своей молодости, восхи­щая своих слушателей в Йене. Однако это скоро прекраща­ется; дух его раскрывается шире, и мы видим, как в него вступают новые представления, если и кажущиеся почти фантастическими, но опять-таки восходящие почти к имагинациям. Так продолжается некоторое время, а затем он уг­лубляется в таких мыслителей, как Якоб Бёме, и пишет вещи, коренным образом отличающиеся по своему тону и стилис­тике от его ранних произведений: он говорит об основе человеческой свободы, воскрешая в некотором роде идеи Яко­ба Бёме. Мы видим, как в Шеллинге почти что оживает пла­тонизм. Он пишет очень проникновенный мировоззренчес­кий диалог «Бруно», действительно напоминающий плато­новский диалоги. Интересно также и другое его маленькое произведение «Клара», в котором сверхчувственный мир играет большую роль.

24

А затем Шеллинг на очень долгое время умолкает. И его современники-философы считают его уже, можно сказать, «живым трупом». А потом он публикует лишь одно, но нео­бычайно значительное произведение о Самофракийских мистериях*(*«О божествах Самофракии» (1815 г.).). Таково дальнейшее расширение кругозора его духа. Он живет пока еще в Мюнхене, до тех пор, пока прус­ский король не приглашает его в Берлинский университет читать лекции по философии, — той философии, о которой Шеллинг говорит, что он выработал ее в течение десятиле­тий, находясь в тиши одиночества. И вот Шеллинг выступа­ет в Берлине с той философией, которая содержится в его «Философии мифологии» и «Философии откровения», из­данных посмертно. На берлинскую публику он не произвел особенно большого впечатления, ибо основной тон того, что он говорил в Берлине, собственно, следующий: с помощью одного только размышления, каким бы оно ни было, человек ничего не может добиться в отношении мировоззрения; для этого в душу человека должно вступить нечто такое, что вне­сет жизнь в его размышления в качестве реального духовно­го мира.

25

И вот у Шеллинга внезапно появляется на смену пре­жней рационалистической философии воскрешение древ­ней философии богов — мифологии, — воскрешение древ­них богов, причем на совершенно современный лад. Одна­ко тут действует, очевидно, древняя духовность. Это весьма примечательно. В том, что Шеллинг развивает в своей «Фи­лософии откровения» о христианстве, содержатся значи­тельные импульсы (хотя и выраженные в совсем абстракт­ной форме) касательно некоторой стороны христианства; они могут быть высказаны и в антропософии, исходя из духовного видения.

26

Пройти мимо Шеллинга так легко, как это сделали бер­линцы, конечно, нельзя. Да и вообще нельзя пройти мимо него, — а берлинцы прошли очень легко. Когда один из по­томков Шеллинга женился на дочери одного из прусских министров, — событие, внешне причастное к делу, но также кармически связанное с ним, — то кто-то из прусских чинов­ников, услышав об этом, сказал, что прежде он не понимал, зачем, собственно, Шеллинг переехал в Берлин, ну а теперь понял.

27

Когда так прослеживаешь жизнь Шеллинга, то уже мож­но проникнуть в его внутренние трудности и конфликты. Этот последний период жизни Шеллинга описывается в ис­ториях философии омерзительно, всюду этот отдел носит название «Теософия Шеллинга». Так вот, я много занимал­ся Шеллингом, и, несмотря на абстрактную форму, из того , что жило в Шеллинге, всегда исходило некое тепло. Напри­мер, еще в своей юности я много занимался упомянутым мною диалогом «Бруно, или о Божественном и натуральном нача­ле вещей».

28

Шеллинг, который с 1854 года опять пребывает в духов­ном мире, был мне особенно близок этим своим диалогом «Бруно», — если в него внимательно вжиться, — также сво­ей «Кларой», а в особенности своим сочинением о Самофра­кийских мистериях. Можно было легко достигнуть реаль­ной духовной близости с Шеллингом. И тогда мне стало ясно (уже в начале 90-х годов прошлого столетия), что в Шеллинге действует духовная инспирация. Что касается других лиц, создававших свои мировоззрения в первой по­ловине XIX столетия, там дело шло как обычно, — но в Шел­линге неизменно действовала духовная инспирация.

29

Так что перед нами предстает такая картина: внизу, в физическом мире, проходит Шеллинг со своей неоднознач­ной судьбой; благодаря этой своей судьбе, как я уже сказал, ему довелось длительное время находиться в одиночестве. Шеллинг, к которому его современники относились по-раз­ному — иногда с необычайным воодушевлением, иногда же с насмешкой; Шеллинг, производивший при своих личных выступлениях всегда большое впечатление; этот коренастый, низкорослый человек с необыкновенно выразительной голо­вой, со сверкающими глазами, сохранившими свой огненный блеск до глубокой старости, — с глазами, из которых словно говорил огонь истины, огонь познания, — вглядываясь в это­го Шеллинга, можно ясно увидеть, что были моменты, когда в него нисходила свыше инспирация.

30

Особенно очевидным это стало для меня, когда я прочи­тал рецензию Роберта Циммермана на сочинение Шеллинга, посвященное «Возрасту мира»^*. (Вы знаете, между прочим, что термин «антропософия» был применен впервые Цим­мерманом^**, но его антропософия — это какая-то мешанина из понятий.) Я очень ценю Циммермана, но тогда, прочитав его рецензию, я мог только вздохнуть и про себя сказать: «Эх ты, филистер!»

^* Роберт Циммерман. Труды и критика к философии и эстетике. 1 том, Вена, 1870, стр. 363.

^* Очерк антропософии. Набросок системы идеального взгляда на мир на реалистической основе. Вена, 1882.

31

И вот тогда я снова обратился к сочинению Шеллинга о «возрасте мира», написанному хотя и абстрактно, но из кото­рого сразу же явствует, что тут есть своеобразное описание древней Атлантиды, — совершенно спиритуальное, хотя и сильно искаженное абстракциями.

32

Итак, мы видим, что у Шеллинга везде есть что-то такое, о чем мы можем сказать: тут, внизу, находится Шеллинг, а в вышнем мире происходит нечто такое, что воздействует на Шеллинга. На примере Шеллинга становится особенно на­глядным то, что в отношении духовного развития существу­ет непрерывная взаимосвязь между духовным миром ввер­ху и земным миром.

33