И когда я в середине девяностых годов особенно интен­сивно занимался поисками того, что же является спиритуальной основой эпохи Михаила и тому подобными вопроса­ми, и когда я сам вступил в фазу жизни, в которой я сильно переживал мир, непосредственно граничащий с нашим физи­ческим миром внешних чувств, который, однако, отделен от него своего рода тонкой стенкой (я лишь слегка коснулся этого в моем «Жизненном пути»), — то я убедился, что в этом ближайшем к нам сверхчувственном мире происходят грандиозные события, которые вовсе не так уж сильно отде­лены от нашего земного мира. В это время я находился в Веймаре, где, с одной стороны, активно участвовал в много­образной общественной жизни Веймара, а с другой стороны, одновременно имел внутреннюю потребность замыкаться от всего этого, так что эти два процесса протекали параллель­но. Тогда во мне достигло вершины то состояние, которое, собственно, было всегда мне свойственно: ведь переживание духовного мира всегда было для меня более сильным, чем переживание мира физического. Так что мне уже тогда, в юности, нетрудно было быстро обозреть какое-либо миро­воззрение; но душевный контакт с тем, что в физическом мире именовалось на физический лад, устанавливался у меня нелегко. Так что для того чтобы опознать какой-либо ка­мень или растение, мне надо было посмотреть на него не три и не четыре раза, но пятьдесят, шестьдесят раз.

34

Это достигло своей наивысшей степени в Веймаре. Вей­мар действительно был в то время (задолго до того, как там состоялось республиканское конституционное собра­ние) как бы неким оазисом, — духовным оазисом, совсем иным местом, чем другие города Германии. И там, в Вейма­ре, как я говорил в своем «Жизненном пути», я уже пере­жил свое одиночество. И тогда, чтобы выйти из него, в 1897 году я опять взял в руки Шеллинговы «Самофракийские божества» и «Философию мифологии»; взял не затем, что­бы изучать их, но прибегнул к ним лишь как к известному стимулу, — так, как употребляют, например, внешние вспо­могательные средства. Я поступил так, как человек, веду­щий изыскания в духовном мире, который, желая несколь­ко облегчить себе свою работу, воспользовался бы для это­го внешними вспомогательными средствами — технически­ми вспомогательными средствами, которые непосредственно не связаны с самим предметом исследования. Например, если кто-нибудь проводит исследования в области первых веков христианства, то он кладет себе под подушку на пару ночей сочинения святого Августина или Климента Александрийс­кого: это внешний стимул, подобный какому-либо техни­ческому вспомогательному средству для запоминания. Так и я взял тогда «Самофракийские божества» Шеллинга и его «Философию мифологии». Но, в сущности, я имел тог­да в виду то, что происходило в течение XIX столетия так, что оно потом могло как бы излиться вниз на Землю и стать антропософией.

35

И когда я смог действительно проследить биографию, жизненный путь Шеллинга, мне стало открываться (сначала не очень ясно, ясным мне это стало уже много позже, когда я написал свои «Загадки философии»), как много в сочинени­ях Шеллинга написано, — собственно, записано им под вли­янием инспирации, — и что инспиратором его был Юлиан Отступник — Герцелойде — Тихо де Браге, который хотя сам не появился на физическом плане, но необычайно силь­но действовал через душу Шеллинга. И при этом я постиг, что Тихо де Браге после своего земного существования в качестве Тихо де Браге необычайно сильно продвинулся в развитии. Через телесность Шеллинга могло пробиться лишь немногое. Но если знаешь, что над Шеллингом, инспирируя, витает индивидуальность Тихо де Браге, и затем встреча­ешь при чтении «Самофракийских божеств» молнии гени­альных прозрений, встречаешь гениальные прозрения имен­но в заключительной части «Философии откровения», где Шеллинг дает, пусть на свой лад, величественную интерпре­тацию древних мистерий, и в особенности если углубля­ешься в тот поразительный язык, который применяет там Шеллинг, — то начинаешь слышать уже не Шеллинга, а Тихо де Браге. И тогда начинаешь воспринимать, как, по сравнению с другими духами, именно Тихо де Браге, индиви­дуальность которого была воплощена также и в Юлиане Отступнике, сильно способствовал появлению многого тако­го, что стало стимулом новейшей духовной жизни и, хотя бы во внешних формах выражения, нашло себе место в антро­пософском направлении.

36

Затем большое впечатление произвела на меня книга Якоба Фрошаммера «Фантазия как основной принцип мирового процесса»^* . Это остроумное произведение, написан­ное в конце XIX столетия. Остроумное потому, что этот смелый человек, отлученный от Церкви, произведения кото­рого были внесены в «Индекс запрещенных сочинений», решительно выступил и в научной области: он указал на родство того чисто душевного процесса, который проявляет себя как фантазия, когда человек творит в области искусст­ва, — на его родство с тем, что действует внутренне как рост и жизненная сила. Говорить это в те времена что-нибудь да значило! «Фантазия как основной принцип ми­рового процесса», как космическая творческая сила, — это очень значительная книга.

^* Издана в Мюнхене в 1877 г.

37

Фрошаммер очень заинтересовал меня тогда, и я поста­рался подойти к нему поближе, — подойти реально, а не только через его сочинения. И я опять нашел: его также инспирировал дух, прежде живший в Тихо де Браге и Юли­ане Отступнике.

38

Итак, имеется целый ряд личностей, относительно кото­рых можно сказать, что они действовали, как бы подготовляя то, что впоследствии стало антропософией. Но за всем этим стоит спиритуальный свет, действующий в сверхчувственном мире. Ибо все, что до этого низошло на Землю, осталось абстракциями. Лишь иногда оно конкретизирует себя у та­кого мыслителя как Шеллинг или такого смелого человека, как Якоб Фрошаммер.

39

И если мы сегодня подымем свой взор к тому, что дей­ствует сейчас в сверхчувственном мире, и будем знать, в ка­ком отношении к этому стоит антропософия, и если мы так­же распространим наше исследование на область истории — истории конкретной духовной жизни, — то все это окажет нам превосходную службу: здесь, на Земле, находится неко­торое количество душ, искренне стремящихся к антропосо­фии, всегда стоявших близко к течениям Михаила; а там, в сверхчувственном мире, находится некоторое количество душ, а именно — душ учителей Шартра, которые задержались там. У обеих этих групп душ — у тех, кто находится здесь, во внешнем мире, и тех, кто находится в духовном мире, — существует самое решительное стремление объединить свою деятельность в совместной работе.

40

И, видите ли, если хотят иметь помощь свыше при прове­дении исследований, касающихся будущего XX века, — если хотят иметь как бы Ангела-хранителя, который мог бы да­вать советы относительно сверхчувственного мира, если надо получать оттуда импульсы, — то такого помощника находят в индивидуальности Юлиана Отступника — Тихо де Браге. Она сейчас не присутствует в физическом мире; тем не ме­нее она всегда тут и всегда дает пророческие сведения о том, что касается именно XX века.

41

И из всего этого вытекает следующее: те люди, которые сейчас искренне принимают антропософию, они подготавли­вают свои души к тому, чтобы как можно больше сократить продолжительность своей жизни между смертью и новым рождением, снова появиться на Земле в конце XX столетия и тут объединиться с задержавшимися в сверхчувственном мире учителями Шартра.

42

И вот, мои дорогие друзья, то, что мы должны принять в наши души: сознание того, что антропософское движение, в самом своем существе, призвано действовать и дальше. С концом XX столетия должны снова появиться на Земле не только самые значительные, но и почти все души антропосо­фов, — появиться к тому времени, когда надо будет сооб­щить духовной жизни, спиритуальной жизни необходимый ей сильный стимул. Ибо иначе земная цивилизация придет к полному упадку, симптомы которого уже теперь выступа­ют так сильно.

43

Мне хочется, мои дорогие друзья, исходя из всего этого, возжечь в ваших сердцах тот огонь, который нам необходим, чтобы уже теперь сделать духовную жизнь внутри антропо­софского движения настолько сильной, чтобы мы своевре­менно были подготовлены к приходу той великой эпохи, ко­торая настанет после нашей сокращенной жизни в потусто­роннем мире, — к той великой эпохе, когда расчет будет на важнейшую составляющую спасения Земли — на антропо­софские силы.

44

Я думаю, что эта перспектива будущего сможет воодуше­вить антропософов, сможет вызвать у антропософов такие чувства, которые поведут их через современную жизнь энер­гичными, готовыми к работе, охваченными энтузиазмом что­бы подготовить их к предстоящему в конце столетия, когда именно антропософия будет призвана к тому, о чем я гово­рил.

45