Направим взор на всех тех ведущих духов из ряда Ар­хангелов, которые так последовательно сменяют друг друга в правлении земными эпохами, что их правления всегда длятся приблизительно от трех до трех с половиной столетий. Пос­леднее закончившееся правление — Габриэля — продолжалось от трех до четырех столетий, и начавшееся теперешнее правление Михаэля продлится опять-таки три столетия. И если мы направим взор на весь ряд архангельских существ (на Габриэля, Рафаэля, Захариэля, Анаэля, Орифиэля, Самаэля, Михаэля), то мы можем, например, следующим образом охарактеризовать отношение, существующее между ними и более высокими духами высших иерархий.

15

Пожалуйста, воспримите следующие слова, которые зву­чат тривиально (но ведь мы располагаем лишь человечески­ми словами), — воспримите эти слова не легкомысленно. Из всех этих семи Архангелов шесть, правда, не вполне (в наи­большей мере Габриэль, но и он не вполне), но все же в относительно сильной степени, примирились с тем фактом, что люди стоят перед майей — великой иллюзией, ибо в силу их свойств, которые не соответствуют тому, к чему они были первоначально предназначены, они отпали от своего перво­начального образа. Единственный из них — Михаэль (Михаил) — является тем (опять я вынужден выражаться ба­нально), кто не хотел уступать, и со своими, Михайловыми, духами, также и среди людей, занимает следующую пози­цию: «Я есть правитель разума. Разум должен быть управ­ляем таким образом, чтобы в него не вступали иллюзии и фантастика, то есть то, что вынуждает человека видеть мир лишь смутно и неясно.»

16

Мои дорогие друзья! Михаил, выступающий как вели­чайший оппонент в сонме Архангелов, являет собой чрезвы­чайно возвышенное зрелище, нечто подавляюще грандиоз­ное. И каждый раз в Михаилово время на Земле происхо­дило то, что разум как средство познания становился не толь­ко космополитичным (как я уже излагал), но становился таким, что люди проникались сознанием: мы все-таки можем подняться к Божеству.

17

Это «мы все-таки можем подняться к Божеству» играло чрезвычайно большую роль в конце последнего древнего Михайлова времени. Тогда, начиная с Греции, центры древ­них мистерий повсюду были в таком состоянии, что над ними простиралась атмосфера упадка. Упадок переживали те, кто в нижней Италии, в Сицилии являлись последователями пифагорейской школы. В упадке они были потому, что тот вол­шебный ореол, который прежде (в VI дохристианском столе­тии) властно сиял над пифагорейской школой, угас. Опять-таки стало очевидным — также и для посвященных в пифа­горейские мистерии, — что над миром распространяется ма­териалистически иллюзорное.

18

В унынии пребывали дочери и сыновья древних египетс­ких мистерий. О, эти египетские мистерии ко времени Алек­сандра Великого были уже в таком упадке, что распростра­нявшиеся ими глубокие учения, нашедшие свое выражение в сказании об Озирисе или в обращении к Серапису, стали, я бы сказал, подобными шлаку от древнего чудесного потока рас­плавленного металла. А в Азии — где были теперь те муже­ственные, могучие взлеты в сверхчувственный мир, какие прежде исходили от мистерий Дианы в Эфесе? Даже самофракийс­кие мистерии с их премудростью кабиров, могли дальше по­стигаться только теми, кто в самих себе нес импульс ко взлету ввысь, к великому. Только теми, кто обладал таким душевным складом, могли еще расшифровываться те облака воскурений, которые вздымались от Аксиероса и других кабиров^*.

^* Дальнейшие подробности относительно кабиров можно, в частности, найти в следующих лекциях Рудольфа Штейнера: в томе 273 — в лекции от 17 января 1919 года (с рисунком Рудольфа Штейнера по его наброску пласти­ческих фигур); в томе 188 — лекция от 25 января 1919 года; в томе 218 — лекция от 4 декабря 1922 года; в томе 232 — лекция от 21 декабря 1923 года.

19

Повсюду наступил упадок. Повсюду распространилось ощущение, я бы сказал, что человек больше не может преодо­левать то, что старались преодолеть в древних мистериях, обращаясь к тайне Солнца, которая, соответственно, есть тай­на Михаила. Таким было это ощущение: человек не может!

20

Это Михаилово время было временем великого испыта­ния. Платон, в сущности, явил лишь своего рода разжижен­ный экстракт из сущности древних мистерий. Из этого экст­ракта аристотелизмом была затем извлечена интеллектуаль­ная суть, и Александр Великий принял это на свои плечи.

21

Тогда словом Михаила было следующее: «Человек дол­жен прийти к всеобщему разуму, к постижению Божествен­ного на Земле в безгрешной форме». Повсюду должно быть распространено самое лучшее из того, что достигнуто, минуя пришедшие в упадок центры мистерий, при наличии цент­рального пункта в Александрии. Это был импульс Михаи­ла. И именно это выражает отношение Михаила к другим Архангелам: он сильнейшим образом протестовал против падения человека.

22

Все это является важнейшим содержанием учения Миха­ила, преподанного им его сторонникам в той сверхчувствен­ной школе, о которой мною было сказано в последний поне­дельник. Этим важнейшим содержанием является следую­щее: «Вот когда разум будет среди людей, вот когда разум, отпав от лона Михаила, будет внизу на Земле, тогда люди в новую Михайлову эпоху должны будут заметить, ощутить, что им надлежит спасать самих себя, ибо разум не должен быть захвачен греховностью, ибо эта эпоха разума должна быть использована для того, чтобы в чистом разуме, свобод­ном от иллюзий, подняться к спиритуальной жизни».

23

Именно это является настроением сторонников Михаила — в противоположность настроению сторонников Аримана. Я уже охарактеризовал эту противоположность в последний понедельник: как Ариманом уже приложены огромные уси­лия и будут прилагаться им впредь, чтобы присвоить себе этот очутившийся у людей разум — чтобы сделать людей одержимыми им так, чтобы Ариман владел разумом в чело­веческих головах.

24

Видите ли, мои дорогие друзья, надо только распознать этого Аримана, то есть эти сонмы Аримана. Дело не в том, чтобы находить Аримана «презренным» и некоему сонму презренных существ давать имя Аримана. Этим ничего не достигается. Дело в том, что в Аримане перед нами, прежде всего, предстает некое космическое существо, с наивысшим мыслимым разумом, — космическое существо, которое уже вполне восприняло, ввело разум в свое индивидуальное об­ладание. Ариман во всех областях в высшей степени сверх­разумен. Ариман обладает ослепительным разумом, исходя­щим из полноты всего человеческого существа, но только не из той части человеческого существа, что формируется в че­ловеческом лбу.

25

Если бы вы воспроизвели облик Аримана в человеческой имагинации, то вы должны были бы придать ему убегающий назад лоб и фривольно-циническое выражение лица, ибо все в нем происходит из низших сил; из этих низших сил проис­ходит и самый высокий разум. Вступить с Ариманом в дис­куссию — это значит быть прямо-таки разгромленным логи­ческой последовательностью, великой меткостью его аргумен­тов. По мнению Аримана, для мира людей должно быть ре­шающим только то, что из двух там будет господствовать — смышленость или глупость. А глупым Ариман называет все то, что не заключает в себе разум в полноте личной индиви­дуальности. Ибо каждое ариманическое существо является персонально сверхразумным, критически отклоняющим от себя все нелогичное; это существо мысленно насмехается, издевается.

26

Видите ли, если иметь перед собой Аримана, тогда, есте­ственно, ощущаешь полную противоположность между Ари­маном и Михаилом. Ибо для Михаила вовсе не важна персональность разума. Для человека тут постоянно есть иску­шение — сделать по примеру Аримана личным также и разум. Ариман имеет о Михаиле, собственно, весьма пренебрежитель­ное суждение, а именно, что Михаил не умен, а глуп. Конечно, он судит по собственной мерке, ибо Михаил не хочет притя­гивать разум лично к себе. Но поскольку Михаил хочет и хотел править общим разумом в течение тысячелетий, в тече­ние эонов, постольку и теперь, когда люди должны были стать обладателями разума, Михаил хочет править разумом как чем-то общечеловеческим, как чем-то таким, что идет на бла­го всем людям как всеобщий разум.

27

Понятно, что мы, как люди, верно поступим, если скажем себе: вера в то, что мы можем обладать смышленостью един­ственно лишь для себя, является глупостью. Ибо мы не мо­жем быть смышлеными только для себя. Если мы хотим что-то кому-нибудь доказать логически, то мы как раз тогда пред­полагаем, что эта самая логика для него имеет значение, а также и для третьего человека, и т. д. Если бы какой-то че­ловек мог иметь собственную логику, тогда ведь мы не могли бы ничего доказать ему посредством нашей логики. Именно это является своеобразием нынешней Михайловой эпохи. И когда это в конце концов усвоится, то обязательно войдет и в чувствования человека.

28

Так за кулисами здешнего бытия бушует битва Аримана против михаэлизма. И (как я уже говорил в последний по­недельник) вот что принадлежит к задаче антропософа: надо иметь ощущение того, что теперь, так сказать, Космос прини­мает участие в этой битве.

29

Видите ли, эта битва, которая уже происходила в Космосе с VIII, IX столетий, когда космический разум постепенно от­падал от Михаила и его сонма, опускаясь к земным людям и распространяясь среди них, — эта битва приобрела свое зна­чение, стала впервые актуальной тогда, когда в начале XV столетия стала развиваться в человечестве душа сознатель­ная (на что я так часто вам указывал). Мы видим также и на Земле в отдельных духах, которые именно тогда жили на Земле, нечто вроде отражения того, что имело место в той великой сверхчувственной школе, о которой мною было ска­зано в последний понедельник; мы видим, что тогда нечто от этого отражалось в отдельных земных людях.

30