В последнее время мы много обсуждали вопрос о небес­ных отражениях в земных школах и учреждениях. Мы го­ворили о великой школе Шартра, мы говорили и о других школах. Но тут можно также сказать и об отдельных лю­дях. И тут мы наблюдаем примечательное явление, что как раз тогда, когда в цивилизованном человечестве начинает развиваться душа сознательная, когда истинное розенкрей­церство начинает брать в свои руки этот импульс — им­пульс души сознательной, — что тогда в одном духе данной эпохи вспыхивает, словно молния, нечто от этого сверхчув­ственного импульса. Это совершилось в Раймунде де Сабунда^* в XV столетии. И как бы земной отблеск великого сверхчувственного учения Михаила (которое я охарактери­зовал вам) присутствовал в том, чему учил Раймунд де Сабунда в начале XV столетия.

^* Раймунд де Сабунда, схоластик, родом из Барселоны, с 1436 г. изучал в Тулузе медицину, философию и теологию. Его труд «Liber creaturarum sive theologiae naturalis» появился в Страсбурге в 1496 г.

31

Он говорил: «Люди пали вниз с той высоты, что была первоначально предоставлена им связанными с ними бога­ми. Если бы они остались на этой высоте, то видели бы вок­руг себя все то, что живет в чудесных кристаллических фор­мах минерального царства и в бесформенном минерале, что живет в сотнях и тысячах форм растительного царства, что живет в формах животного царства, что приводится в дви­жение и движется в воде, в воздухе, что зарождается в тепле и в земле, — они видели бы все это таким, каково это есть в его истинном облике».

32

Раймунд де Сабунда напоминал о том, что некогда в «древе Сефирот», в аристотелевских категориях — общих поняти­ях, которые так странно выглядят для того, кто их не пони­мает, — во всем этом содержалось то, что благодаря разуму должно вести ввысь в духовный мир. Каким сухим, каким ужасно сухим выглядит для людей то, что содержится в ари­стотелевских категориях и о чем они читают в учебниках логики: «бытие», «отношение», «деяние», «тогда», «там» — десять таких категорий, десять самых общих понятий. Тогда люди, естественно, говорят: бежать от изучения таких самых общих понятий, бежать от этого! Почему же в отношении десяти таких самых общих понятий, как «бытие», «облада­ние», «становление» и так далее, почему же надо из-за них выходить из себя? Однако это именно то, как если бы кто-нибудь сказал: «Вот есть «Фауст» Гёте, и люди делают что-то значительное из этого гётевского «Фауста»! Внутри же этой книги нет ничего другого, кроме всего лишь различных комбинаций значков а, Ь, с, d...» И кто-нибудь, не умеющий читать, взяв в руки гётевского «Фауста», не постигнет того чрезвычайно великого, что там есть, но увидит только значки «а, Ь, с, d...». Кто не знает, как комбинируются эти знаки, что значат их разные комбинации, тот не сможет прочесть «Фа­уста».

33

Видите ли, это относится также к чтению бытия посред­ством аристотелевских категорий. Их десять: бытие, количе­ство, качество, отношение, пространство, время, положение, обладание, действие, страдание. Их не так много, как букв нашего алфавита. Это суть духовные буквы. Кто знает, как надо верным образом оперировать этими категориями «бы­тия», «обладания», «действия» и т. п. (подобно тому, как надо уметь пользоваться буквами, чтобы они составили «Фа­уста»), тот еще догадается, что было сказано об этих вещах Аристотелем, например, в его наставлениях Александру.

34

Раймунд де Сабунда еще обращал внимание на такие вещи, он еще знал что-то о них. Он говорил: взгляните на то, что еще было, например, в аристотелизме: это есть нечто такое, что осталось от той древней высоты, с которой пал вниз че­ловек в начале человеческого земного развития. Об этом еще вспоминали в начале: это было чтение «в книге приро­ды». Но люди затем пали так глубоко, что больше не могли читать «книгу природы» в ее истине. Поэтому Бог, пожалев людей, дал им Библию или «книгу Откровения», чтобы они не совсем отошли от того, что есть божественно-духовное.

35

Итак, Раймунд де Сабунда учил еще в XV столетии сле­дующему: «книга Откровения» дана для грешного человека, так как он не понимает «книги природы», не умеет читать в ней. Однако человек настолько изучил ее, что уже мог поду­мать: людям надлежит снова научиться читать в «книге при­роды». И это есть импульс Михаила. После того как разум, которым он правил, спустился в среду людей и пребывал там, надо снова привести людей к тому, чтобы они опять рас­крыли великую «книгу природы», стали читать в «книге при­роды».

36

Каждый, причастный к антропософскому движению, дол­жен чувствовать, что он сможет понять свою карму только тогда, когда сначала поймет следующее: к нему персонально относится требование снова научиться духовно читать в «кни­ге природы» — научиться отыскивать «духовные кулисы» мира природы. Откровение было дано Богом для миновав­шего промежуточного времени.

37

Обратите внимание на смысл моей книги «Мистика на заре духовной жизни нового времени». В этой книге на ее последней странице вы увидите (но только в той форме, в какой я мог и должен был тогда писать), что дело в том, чтобы вести антропософское движение так, чтобы опять чи­тать не только в «книге Откровения», о которой я говорил, что в ней читал еще Якоб Бёме, но также и в «книге приро­ды». Дурные, неудовлетворительные, подчас ужасающие по­чины естествознания Нового времени должны быть преобра­зованы, метаморфизированы благодаря спиритуальному ми­ровоззрению, действительному чтению «книги природы». Это выражение «книга природы» также есть в моей книге «Ми­стика на заре духовной жизни Нового времени»^*. Антропо­софское движение с самого начала имело этот «шиболет»^**. С самого начала это было призывом к тем людям, которые должны были прислушиваться к голосу своей кармы и дол­жны были, отчести бессознательно и смутно, воспринять при­зыв: моя карма как-то затронута и захвачена тем, что как Михайлова весть звучит в мире. Мне следует через свою карму что-то совершить в связи с этим.

^* В предисловии к новому изданию этой книги в 1923 г.

^** Знак познания, различения.

38

В конечном счете, ведь есть люди, которые приходили сюда, которые опять приходят и будут приходить, — всегда есть люди, которые были в известном смысле готовы отойти от окружающего мира и собраться в том, что свелось к Антро­пософскому обществу. В каком смысле, в какой мере тракто­вать этот уход из мира — как реальный или как формаль­ный — это вещь сокровенная. Однако для конкретных душ это есть приход к чему-то такому, что является иным по сравнению с тем, в чем они выросли. Ведь к конкретным людям в отдельности поступают самые разнообразные кар­мические последствия. Некий человек переживает то или иное потому, что ему надо вырваться из существующих взаимоот­ношений, чтобы объединиться с теми, кто хочет взращивать Михаилово Благовестие. Тут есть такие люди, которые свое присоединение к этому Михайлову Благовестию ощущают как некое искупление. Но есть также и те, кто ощущает это так, как если бы они оказались примерно в следующем поло­жении: с одной стороны, я привлечен к Михаилу, а с другой — к ариманизму. Я не могу выбрать, и в этом я застрял в ходе своей жизни! Тут есть такие, мужество которых выры­вает их из окружающего мира, но они имеют еще с ним вне­шнюю взаимосвязь. Тут есть такие, которые легко обретают эту внешнюю взаимосвязь. Это также возможно и, может быть, даже это есть самое лучшее для нынешнего состояния Антропософского общества. Но всегда люди, которые стоят внутри антропософского движения, противостоят другим, которые стоят вне этого движения, хотя среди последних также есть те, с кем они с прошлых земных жизней кармически глубоко связаны. Тогда мы всматриваемся в самые примечательные сплетения кармических нитей.

39

Эти примечательные сплетения кармических нитей мы можем понять, только если вспомним о тех предпосылках, которые были нами теперь обсуждены, — если мы действи­тельно увидим, как те души, которые в настоящее время из своего подсознания ощущают устремление к антропософс­кому движению, нечто сообща проделали в прежних земных жизнях, благодаря чему они в своем большинстве принадле­жали к тем сонмам, которые в сверхчувственном мире вни­мали благовестию Михаила в XV, XVI, XVII столетиях и которые затем — в начале XIX столетия — были причастны к тому могучему имагинативному культу, о котором здесь было мною сказано. Мы воспринимаем могучий космически-земной призыв, обращенный к кармическим взаимосвязям членов Антропософского общества. В последний понедель­ник вы слышали, что этот призыв распространится на все XX столетие и его кульминация наступит в конце XX столе­тия.

40

Об этом, мои дорогие друзья, я хотел бы говорить в бли­жайшее воскресение.

41