Особенностью судьбы Фридриха Теодора Фишера яв­ляется то, что благодаря повороту кармы, который будет выровнен в его следующих земных жизнях, он стал снача­ла гегельянцем, иначе говоря, он был — в силу своего предземного бытия, а не земной кармы — вырван из пото­ка прямолинейного осуществления своей кармы. Но по достижении определенного возраста он не мог уже боль­ше выдержать. Он отрекается от своей гегельянской пяти­томной эстетики и находит чрезвычайно соблазнитель­ным разработать иную эстетику, как того хотелось есте­ствоиспытателям. В своей первой эстетике он взирал сверху вниз; он исходил из принципов, а затем переходил к чувственным фактам. Такой подход он же беспощадно и критикует. Теперь он хочет построить новую эстетику в обратном направлении — снизу вверх, то есть исходя из фактов, постепенно восходить к принципам. И мы видим, как он ведет поистине колоссальную борьбу, видим, как он изо всех сил работает над уничтожением своей соб­ственной эстетики. Мы видим поворот его кармы и то, как он отбрасывается назад, в свою собственную карму, иначе говоря, становится в один строй с теми, сотоварищем ко­торых он был в прошлой земной жизни.

16

И потрясающее по своей значительности впечатление производит то, что Фишер никак не может закончить разработку своей второй эстетики, и как нечто хаотичес­кое вторгается тут во всю его духовную жизнь. В прошлой лекции я рассказал вам о его своеобразном — филистерс­ком — отношении к "Фаусту" Гёте. Все это происходит потому, что он чувствует себя неуверенно и хочет опять оказаться вместе со своими старыми сотоварищами. Тут надо принимать во внимание, как сильно работает в карме бессознательное — то бессознательное, которое, впрочем, на более высокой ступени созерцания становится осоз­нанным. Тут надо уяснить себе, какую сильную ненависть питали к "Фаусту" некоторые обывательски настроенные естествоиспытатели. Вспомните слова Дюбуа-Реймона о том, что Гёте поступил бы умнее, если бы Фауст что-нибудь изобретал, вместо того чтобы заклинать духов и вызывать Духа Земли, водить дружбу с Мефистофелем, соблазнять девушку и не жениться на ней. Да, для Дюбуа-Реймона все это ерунда, он считает, что Гёте должен был сделать своего героя изобретателем электрической маши­ны и воздушного насоса! — Разумеется, такой Фауст на­шел бы общественную поддержку, мог бы стать бургомис­тром Магдебурга; и главное, чтобы не было никакой тра­гедии Гретхен, такой сомнительной и постыдной, и вмес­то, например, сцены в тюрьме явилась бы сцена солидной буржуазной свадьбы. Конечно, с некоторой точки зрения все это оправданно. Но ведь Гёте ни о чем подобном и помыслить не мог.

17

Очевидно, Фридрих Теодор Фишер чувствовал себя не вполне уверенно, когда переживал этот поворот в своей карме. И он подсознательно стремился назад все снова и снова; поэтому для его подсознания, хотя он был свобод­но мыслящим человеком, всегда было радостно слышать, как филистеры поносят "Фауста" Гёте. Однако принимая в этом участие, он остается исполненным остроумия; он как бы играет в снежки. И как раз тогда, когда наблюда­ешь человека при таких обстоятельствах, когда можешь составить о нем наглядное представление, тогда получа­ешь имагинации, которые ведут за кулисы чувственного бытия. В такие моменты их удается добыть.

18

Вот, например, замечательная картина. С одной сторо­ны выступают филистеры первого порядка, например, тот же Дюбуа-Реймон; Гёте должен был сделать Фауста магдебургским бургомистром, изобретателем электрической машины и воздушного насоса и женить его на Гретхен. Вот это филистер первого порядка! Это идет из подсознания, ведь здесь налицо кармическая связь. Все это мав­ры — такие же представители арабизма, как и Фишер. Его самого это привлекает, ему это родственно, и все же он сам не такой; в промежуточный период он соприкос­нулся с другими течениями, которые и повернули его карму. И вот если филистер первого порядка бросает в него снежком, он тоже бросает в него снежок, заявляя: надо написать диссертацию, например, на тему связи об­морожений у фрау Кристианы фон Гёте с символико-аллегорически-мифологическими фигурами из второй части "Фауста". Не правда ли, это уже филистерство с оттен­ком гениальности, филистерство второго порядка.

19

Оценить эти вещи по достоинству есть как раз то самое, что уводит нас от просто интеллектуального и позволяет подойти уже скорее к созерцанию.

20

Итак, на этом примере я хотел дать вам некоторое пред­ставление о том, как одна земная жизнь человека может быть понята, исходя из его предыдущих земных жизней. К этим вещам я вернусь.

21

Невероятное, потрясающее значение имела для меня сама эта фигура, расхаживавшая по Штутгарту. Я вчераописал ее вам: чудесные голубые глаза, рыжеватая боро­да, руки, которые он держал примерно вот так; я вчера описывал вам эту фигуру. Видите ли, то видение, которое я сейчас описал, присутствовало, однако физический об­лик шваба Фишера, то, как он расхаживал по Штутгарту, не согласовывалось с этим, так как он и для оккультного взора не выглядел как перевоплощенный араб. И мне приходилось все снова и снова возвращаться к этому, так как видения, связанные с ним, вызывают у меня пусть не скепсис (ведь они точно есть), то, по крайней мере, недо­верие. Их следовало решающим образом подкрепить. Я возвращался к этому снова и снова, пока загадка не разре­шилась следующим образом.

22

Этот мужчина — в своем прошлом воплощении он был тоже мужчиной — видел свой идеал в тех людях, которые шли ему навстречу с Севера; в особенности с Сицилии. А в то время была особенно сильна возможность, так ска­зать, "заглядываться" на человека, который особенно нра­вился. Следствием было то, что он сам в последующем воплощении получил свой физический облик от тех, с кем он сражался. Так разрешилась для меня загадка его внешнего облика.

23

Вчера мы познакомились еще с личностью Франца Шуберта в связи с личностью его друга и покровителя барона фон Шпауна, а также со стихией существа Франца Шуберта, которая в редких случаях (об одном из них я вчера рассказал вам) могла бурно прорываться, превращая Шуберта в буяна, хотя почти всегда она, наоборот, прояв­лялась исключительно нежно, что находило свое выраже­ние в том, как Шуберт утром, встав после сна, записывал свои прекрасные мелодии подобно лунатику. Чрезвычайно трудно получить правдивый образ этой личности. Это удается лишь тогда, когда рассматриваешь его в связи со Шпауном. Ибо когда рассматриваешь Франца Шуберта, желая найти его, так сказать, в оккультном поле, двигаясь в обратном направлении, возникает чувство, что, говоря тривиально, Шуберт всегда ускользает от тебя, если ты хотел бы заглянуть назад, в его прошлую инкарнацию. Оказывается, что проникнуть назад нелегко, ибо он ус­кользает от тебя.

24

Своего рода противоположностью этому является судь­ба (мне хочется сказать именно так) произведений Шу­берта после смерти самого Франца Шуберта. С произведе­ниями Шуберта, с его музыкальными композициями дело обстояло так, что когда он умер, то совсем мало людей знало его как композитора. Но шли годы, и он делался все более известным, и даже в 70 —80-х годах XIX столе­тия ежегодно становились известными все новые и новые произведения Франца Шуберта. Это весьма интересно, как Шуберт, когда он уже давно умер, внезапно стал изве­стен как чрезвычайно плодовитый композитор. Появля­лись все новые его вещи. Снова и снова возвращались к Шуберту.

25

Но когда от жизни Шуберта в XIX веке направляешь духовный взор обратно, в прошлое, то следы теряются. Найти их оказывается нелегко.

26

Наоборот, сравнительно легко найти в прошлом следы барона фон Шпауна. И эта линия судьбы ведет также в VIII —IX столетия, но ведет она в Испанию. Тогда буду­щий барон фон Шпаун был одним из князей Кастилии и считался исключительно ученым; он занимался астроло­гией, астрономией в тогдашнем ее понимании и даже под­верг изменению и преобразованию астрономические таб­лицы. Потом, в определенный момент своей жизни, ему пришлось бежать из отечества и искать себе убежища как раз у самых сильных врагов населения тогдашней Касти­лии — у мавров.

27

После своего бегства из Кастилии ему довелось про­жить некоторое время среди мавров, и тогда развились исключительно нежные дружеские отношения между ним и одним мавром, в котором тогда была воплощена инди­видуальность будущего Франца Шуберта. Этот кастильс­кий князь, конечно, быстро погиб бы там, если бы эта утонченно-духовная личность из среды мавров не встре­тилась ему и не приняла его к себе. Это продлило на некоторое время жизнь кастильца — к глубочайшему удовлетворению обоих.

28

То, что я вам рассказываю, очень-очень далеко от каких бы то ни было интеллектуалистических измышлений. Я даже показал вам, каков был окольный путь. Этот околь­ный путь действительно приводит к тому, что в Шуберте находилась перевоплощенная личность мавра. Эта лич­ность из среды мавров была тогда достаточно далека от того, чтобы перерабатывать в своей душе нечто музыкаль­ное. Зато она с самой глубокой склонностью отдавалась переработке в себе всего того, что было в арабской культу­ре тонко-художественного и — я не хочу сказать мысли­тельного — но тонко-раздумчивого, и что было перенесе­но из Азии через Африку в Испанию.

29

Тогда, в том воплощении, и образовалась у личности непритязательная и вместе с тем энергичная душевная мягкость, которая в последующем воплощении, у Франца Шуберта, чудесным образом создала эту художественную фантазию сомнамбулы. С другой же стороны, эта лич­ность должна была принимать участие в тяжелых боях, которые тогда происходили между маврами и немавритан­ским населением Кастилии, Арагона и т.д. Тогда-то и образовалась та сдержанная эмоциональность, которая по­том лишь в особых случаях прорывалась в земной жизни Франца Шуберта.

30

И мне кажется, что подобно тому, как последняя зем­ная жизнь Фридриха Теодора Фишера становится понят­ной только в том случае, если рассматривать ее на фоне ее кулисы и узреть там ее арабизм так и все своеобразие шубертовской музыки и прежде всего своеобразную осно­ву его песенных композиций можно понять только в том случае, если удается созерцать (созерцание образуется из фактов, а не конструируется), что тут есть то духовное, спиритуальное, азиатское, в которое оно время озарялось солнцем пустыни, затем прояснилось в Европе, затем про­шло через духовный мир между смертью и новым рожде­нием, чтобы возродиться в той чистой человечности, ко­торая проявилась в бедном школьном учителе, независи­мо от всяких искусственных социальных связей.

31