Мы приведены в мир — мы, люди. В то время, как протекает наша земная жизнь, весь мир воздействует на нас. Все, что воздействует на нас, мы некоторым образом сворачиваем в себя, как свиток. Многое дает нам мир. Мы удерживаем все это. В то мгновение, как мы умираем, мир снова забирает себе все, что он нам передал. Но тем самым он воспринимает что-то для себя новое. Все, что он нам в свое время дал, мы пережили свойственным нам образом. То, что мир получает от нас, отличается от того, что он нам передал. Он принимает в себя все, что мы пережили. В своем собственном эфире он запечатлевает для себя всю нашу жизнь.

38

И вот мы стоим в мире, и, учитывая это переживание с нашим эфирным телом, говорим себе: действительно, мы в этом мире не ради одних себя, но у мира есть в связи с нами какие-то намерения — мир воплотил нас для того, чтобы имеющееся в нем прошло через нас и чтобы получить это назад в измененном нами виде. Будучи людьми, мы не просто существуем на свете ради себя, но, что касается, скажем, нашего эфирного тела, находимся здесь ради всего мира. Мир нуждается в человеке, ибо тем самым снова и снова он наполняется содержанием — всякий раз по-новому. Это не обмен веществ, но обмен мыслей между миром и человеком. Мир передает эфирному телу человека свои вселенские мысли и получает их обратно в проникнутой человеческим началом форме. Человек существует не ради одного себя, он живет здесь — во имя Вселенной. Эта мысль не должна оставаться всего лишь теоретической абстракцией. Да и не может. Нужно быть не живым, чувствующим человеком, но марионеткой, если эту мысль воспринять только как мысль наряду с другими, хотя я не хочу отрицать, что наша цивилизация и в самом деле склонна часто делать человека столь бесчувственным к подобным вещам, словно он какая-то марионетка. Иногда современные цивилизованные люди, пожалуй, могут показаться такими, словно они и вправду марионетки. Ведь такая мысль, исполненная эмоционального сопереживания всего мира, непосредственно смыкается с тем, от чего мы отправлялись в начале этого курса. А начинали мы с того, что сказали: человек в двояком смысле чувствует себя чуждым миру — с одной стороны, в отношении внешней природы, о которой он может сказать только, что она его уничтожит в том, что касается его физического тела; с другой стороны, внутренне в отношении своей душевной жизни, которая то разгорается, то гаснет, что опять-таки составляет для него мировую загадку. Теперь же, согласно данным духовного созерцания, человек начинает ощущать: он не только не чужд миру, но мир дает ему нечто и снова забирает для себя. Человек начинает чувствовать себя внутренне родственным с миром. Обе мысли, высказанные мной и являющиеся подлинно мировыми идеями: «О, природа, ты только уничтожаешь мое физическое тело; меня не связывает с тобой ничего родственного, ни в мысли, ни в чувстве, ни в воле — они вспыхивают в моем внутреннем мире и гаснут в нем же; в моем подлинном бытии у меня нет с тобой ничего родственного», — обе эти мысли, которые предстают нам как мировые загадки, получают совсем новое обличие, когда мы начинаем чувствовать себя родственными миру, чувствовать себя как нечто органическое внутри мира, как нечто вплетенное в мировой процесс. В этом и состоит начало антропософского рассмотрения: подружиться с миром, познакомиться с ним, с тем миром, который сначала отталкивал нас при внешнем его рассмотрении. Стать более человечным — вот что такое антропософское познание. И кто не способен почувствовать этих нюансов души и сердца в антропософском познании, тот и самой антропософии не приметил. Ибо теоретическая антропософия есть, собственно, нечто сравнимое вот с чем: некто очень хочет познакомиться с человеком, виденным им или ставшим для него почему-то близким, а ему дают фотографию. Фотография, возможно, доставит ему какую-то радость, но она никогда не согреет его, ибо перед ним не будет живого человеческого существа.

39

То, что является теоретической антропософией, — только фотография того, чем, собственно, антропософия хочет быть. А она хочет быть живой. И она хочет, собственно, пользоваться словами, понятиями и идеями только для того, чтобы влить живое из духовного мира — в физический. Антропософия не хочет сообщать только знания, она хочет пробудить жизнь. И она это может. И вообще, чтобы ощутить живое, надо самому быть живым.

40