Созерцая свой внутренний мир, человек обнаруживает, что он, этот внутренний мир, дает один и тот же ответ: я показываю тебе только видимость тебя самого, и если ты приписываешь себе духовное бытие, являю тебе в твоей душевной жизни одну лишь видимость духовного бытия.

26

С двух сторон подступают сегодня к человеческой жизни испытующие ее вопросы. И первый вопрос возникает, когда человек обнаруживает следующее:

27

Вот природа, но человек только тогда может подступиться к ней, когда позволит ей себя уничтожить.

28

И второй:

29

Вот человеческая душа, но природа только тогда может подступиться к ней, когда превратится в образ, в видимость.

30

Оба эти опыта живут в подсознании современного человека.

31

И тогда человек обращает свой взор к тому, что еще живет в наше время, но перенесено из древних времен. Вот неведомая природа — губительница человека, вот кажущаяся картина человеческой души, к которой невозможно приблизить природу, несмотря на то что путь свой в физическом бытии человек может свершить, только заимствуя нечто у природы. И вот человек — в двояком, так сказать, мраке. И из мрака всплывает вопрос: где он, тот мир, которому я принадлежу?

32

И тут слово берет историческая традиция. Некогда существовала наука об этом неведомом мире. Люди обращают взоры вспять, к стародавним временам. Их охватывает глубокое благоговение оттого, что древность путем научного исследования хотела возвестить о реальности потустороннего мира, повсюду проникающего в природу. Ведь если умеешь правильно подойти к природе, этот иной мир открывается человеческому взору.

33

Однако сознание новейшей эпохи отступилось от древней науки. Она потеряла все свое значение. Она жива в предании, но несостоятельна. Человек не способен больше верить, что узнанное некогда людьми о мире путем научного исследования даст ныне ответ на терзающий его вопрос, вытекающий из описанных двух фактов подсознательной жизни человека. И тогда еще одно заявляет о себе человеку: искусство.

34

В свою очередь нечто проявляется и в искусстве. На примере искусства видно, как из седой древности выступает художественный подход к действительности — одухотворение физической материи. В силу традиции человек может еще воспринять многое из того, что уцелело из этого древнего художественного одухотворения. Но если в подсознании присутствует нечто от истинной натуры художника, то именно тогда современный человек чувствует себя неудовлетворенным, потому что он больше не располагает теми чарами, которые еще Рафаэль вносил в земной человеческий облик как отсвет иного мира, коему человек принадлежит своим подлинным бытием. Где же ныне художник, который умел бы работать в столь совершенном стиле, чтобы на физической, земной, субстанции лежал бы отсвет иного мира? Того мира, которому человек истинно принадлежит.

35

И третье, что в силу традиции сохранилось из древности, — это религия. Она указывает человеческому чувству, человеческому благочестию на тот самый иной мир. Религия возникла благодаря тому, что человек удостоился откровений природы, хотя сама природа, по сути, весьма далека от него. И когда мы духовным взором обратимся на тысячелетия вспять, мы найдем там людей, также ощущавших: существует природа, но человек только тогда может подступить к ней, если позволит ей уничтожить себя самого.

36

И тысячелетия назад люди также ощущали это в глубинах своей души; египтяне смотрели на мертвое тело, уходящее во внешнюю природу, как в какого-то поглощающего прах мирового Молоха, когда труп подвергался уничтожению. Они видели это; но они видели также, что через те же врата, за которыми уничтожается труп, проходит и человеческая душа. Никогда эти древние египтяне не стали бы делать мумий, если бы человек древности, провожая взглядом душу, не видел: через те же врата, за которыми, проходя в них, уничтожается труп, проходит и душа. Только она идет дальше. Люди древности чувствовали, что душа все растет, растет и восходит в космос. И затем они видели: то, что исчезло в земле, исчезло в царстве стихий, как бы вновь возвращается из мировых далей, со звезд. Они видели сначала душу человека, проходившую через врата смерти, исчезавшую в момент смерти, затем — за вратами смерти — они видели душу, находившуюся на пути к иному миру, и наконец — душу, возвращавшуюся со звезд. Вот чем была древняя религия — вселенским откровением. Откровением мира в смертный час, откровением мира в час рождения. Сохранились их слова. Сохранилась их вера. Но ее содержание, имеет ли оно ныне какое-либо отношение к миру?

37

В оторванной от жизни литературе, в религиозной, отстраненной от мира литературе и традиции это сохранилось. Все это далеко от действительности. И человек современной цивилизации не может больше усмотреть никакой связи между тем, что передано ему религиозной традицией, и мучающим его жутким вопросом. Ибо он, обращаясь к природе, при зрелище смерти видит только, как физическое тело, пройдя через врата смерти, становится добычей тления. Он видит также, как человеческий облик вступает в бытие посредством рождения. И человек спрашивает себя: откуда этот облик. Ведь куда бы я ни обратил свой взор, я не вижу ничего, откуда мог бы явиться человеческий облик. Потому что человек больше не видит, чтобы человеческий облик приходил со звезд, так же как не может увидеть, что происходит с этим обликом за вратами смерти. Религия стала набором ничего не значащих слов. В окружающей его цивилизации человека повсюду встречает то, что было в древние времена наукой, религией и искусством. Но наука древних оставлена. Древнее искусство во всей его сокровенной глубине не воспринимается современным человеком, а то, что его заменило, таково, что человек не может возвысить его из мира физической субстанции до воссияния духа в физической материи.

38

И еще от древних времен остался мир религии. Но религия ныне нигде не соприкасается с миром. Вопреки содержанию религии мир в отношении человека остается загадкой. И тогда человек обращается взором к своему внутреннему миру. Он слышит голос совести. В древности голос совести был голосом того самого Бога, который выводил душу оттуда, где уничтожался труп, гласом Бога, ведшего душу и наделявшего ее обликом для земной жизни. Это и был тот Бог, который впоследствии говорил в душе как голос совести. Теперь же и голос совести стал чем-то внешним. Законы морали не восходят уже к божественным импульсам. Человек обращается прежде всего к истории. Он смотрит на то, что осталось ему от древних времен. И он лишь смутно предощущает: оба великих вопроса бытия древние переживали иначе, чем ты переживаешь их сегодня: вот почему они каким-то образом находили ответ. Ты же не в состоянии дать себе ответ. Загадки стоят перед тобой, губительные для тебя загадки, потому что после смерти тебя ждет лишь уничтожение и тлен, а во время жизни в душе присутствует сплошная видимость.

39

Так теперешний человек предстоит миру. И антропософия должна ответить на вопросы, возникающие именно из этих ощущений. Голос сердца исходит из обоих этих ощущений. И сердца взывают: где же миропонимание, отвечающее этим ощущениям?

40

Таким миропониманием хотела бы стать антропософия. И она хотела бы так говорить о человеке и мире, чтобы вновь смогло существовать нечто, доступное пониманию современного сознания, как древним сознанием понимались древняя наука, древнее искусство, древняя религия. Самим голосом человеческого сердца антропософии поручена огромная задача. Антропософия ведь не что иное, как искание современного человека. Она должна жить, потому что она — искание людей современности. Вот чем, друзья мои, хочет стать антропософия. Она отвечает тому, чего человек так страстно ждет — как от внешней, так и от внутренней жизни. И возникает вопрос: может ли сегодня существовать подобное мировоззрение? Антропософское общество должно дать миру ответ. Антропософское общество призвано найти пути, которые позволили бы человеческому сердцу говорить из глубины его сокровенных томлений. Тогда человеческие сердца и почувствуют глубочайшее томление по ответам.

41