Дорогие друзья, раз уж я собираюсь прочесть своего рода введение в саму антропософию, пусть, насколько позволяют лекции, в нем будет и руководство к тому, как можно сегодня представлять антропософию перед миром. Но прежде чем начать, я хочу сказать о нашем предмете несколько вступительных слов. Все духовное дышит жизнью, а это обычно как раз и упускают из виду. Но если что-то живет, то и постигать его нужно как нечто живое, во всей его глубочайшей жизненности! Нам, ответственным за антропософское движение внутри Антропософского общества, просто не к лицу исходить из допущения, будто антропософское движение может каждый день начинаться заново. Оно существует более двух десятилетий, и у мира выработалось собственное к нему отношение. Отсюда: в какой бы области, в антропософском смысле, мы ни вступали в контакт с миром, нас не должно покидать ощущение, что мир занял собственную позицию. И пусть это ощущение будет постоянным фоном нашей деятельности. Не чувствуя этого и попросту полагая, что можно отстаивать перед миром интересы антропософии в каком-то абсолютном смысле, поступая, как можно было поступать двадцать лет тому назад, мы будем все больше и больше представлять антропософию в неверном свете. А этого как раз хватает с избытком. Пора, с одной стороны, положить конец именно такому ходу дела, а с другой — дать начало чему-то новому, благодаря Рождественскому собранию, которое не должно пройти бесследно, о чем я уже не раз давал понять.

1

Разумеется, невозможно требовать от каждого члена Антропософского общества, чтобы он каким-то образом подчинился новым импульсам, если ему этого не дано по складу его души. Каждый вправе и впредь оставаться, я бы сказал, сочувствующим членом Антропософского общества, воспринимать излагаемое и довольствоваться этим. Но тот, кто в той или иной форме хочет принять участие в презентации антропософии миру, не может равнодушно отнестись к только что сказанному. В будущем не на словах, а на деле должна в этом отношении царить полнейшая правдивость.

2

Итак, дорогие друзья, я еще часто буду обращаться к вам со вступительным словом. Теперь же перейдем к своего рода введению в антропософское мировоззрение.

3

Говорящий от имени антропософии должен заранее уяснить для себя: все его слова в конечном счете — не что иное, как то, что лежит на сердце самого слушателя. Никогда наука посвящения не стремилась к чему-либо иному, кроме как выразить желающим услышать то, что звучит в глубине их сердец. Поэтому при изложении антропософии основным тоном должна быть настроенность, в высочайшем смысле этого слова, на сердечную потребность тех, кто в антропософии нуждается.

4

Стоит только посмотреть на нынешних людей, сумевших возвыситься над обыденностью существования, и становится ясно, что для каждой души старинные, проходящие через века ощущения приняли новую форму; что в подсознании живут непростые вопросы — и вопросам этим до сих пор не дано было облечься в ясно выраженные мысли, не говоря уже о том, чтобы с помощью имеющегося в распоряжении у современной цивилизации опять найти на них приемлемые ответы. Однако эти вопросы существуют. Они глубоко скрыты в душах многих. Они присутствуют, собственно говоря, в душах всех по-настоящему мыслящих современных людей. Если выразить эти вопросы словами, то поначалу покажется, что они взяты с потолка. Однако они близки нам. Мыслящей человеческой душе, думающему человеку они ближе всего на свете.

5

Из всего спектра загадок, тяготящих нынешнего человека, можно выделить, прежде всего, два вопроса. Первый вопрос возникает тогда, когда человеческая душа созерцает бытие человека и окружающий его мир. Душа видит: человек вступает в область земного бытия через рождение. Она видит, что жизнь протекает между рождением — или зачатием — и физической смертью. Она видит: жизнь состоит из многообразных внутренних и внешних переживаний. А еще — там, вовне — человеческая душа видит природу, источник полноты впечатлений, подступающих к человеку и мало-помалу наполняющих его душу.

6

И вот душа человеческая, обитающая в теле человека, видит: природа поглощает все явленное человеческой душе из физического земного бытия. Когда человек прошел через врата смерти, природа с помощью той или иной стихии — совершенно неважно, предано тело огню или земле, — принимает человеческое физическое тело в сферу своих сил. Но что же она делает с ним? Она уничтожает его. Человеческая душа обыкновенно не прослеживает, куда уходят отдельные субстанции физического тела. Но если побывать в местах захоронений особого рода и осмотреть их, то созерцание того, что природа совершает с чувственно-физической оболочкой человека, перешедшего порог смерти, может произвести сильное впечатление. Ибо существуют подземные крипты, где герметично хранятся человеческие останки, правда, все же в воздушной среде. Что происходит с этими останками потом, когда они высыхают? Они принимают сморщенное обличие человека, состоящее из превратившейся в порошок углекислой извести. И если слегка притронуться к этой массе, еще сохранившей отдаленное подобие человеческого образа, то она моментально рассыплется в прах.

7

Глубокое впечатление производит овладевающее душой чувство, когда она воочию видит, что происходит с телом, посредством которого человек совершает все, что способен совершить между рождением и смертью. И тогда человек вглядывается в природу, которой обязан своими познаниями, — из них он, собственно, и черпает все, что называет пониманием вещей, — и говорит себе: эта природа, в лоне которой возможно чудо кристаллизации, эта природа, волшебно пробуждающая по весне пробивающуюся всходами растительность, эта природа, что десятилетиями сохраняет защищенные корой деревья и наполняет землю животным царством, от огромных млекопитающих до скромных бацилл, эта природа, создающая из той своей части, что называется водой, в небе облака, природа, на которую нисходит все то неведомое, что излучают звезды, — эта же самая природа уничтожает все, что человек, находясь внутри нее, заключает в себе между рождением и смертью. И все это превращается в прах. Природа с ее законами губительна для человека. Вот мы стоим перед человеческим обликом: перед тем обликом, который можем лицезреть, со всеми чудесами, заключенными в нем (а в нем ведь полно чудесного, ибо он совершеннее любого другого облика на Земле), таковым он, облик человеческий, предстоит нам. С другой стороны — природа с ее минералами, растениями, животными, с ее облаками, реками и горами, со всем тем, что излучает звездный океан, что приходит на Землю с Солнца вместе с теплом и светом. И эта природа, повинуясь собственным закономерностям, совершенно не терпит человеческого облика. Если предать человека силам природы, он моментально рассыплется в прах. Вот что видит человек. И хотя он может и не строить теорий на сей счет, это зрелище глубоко западает ему в душу. Всякий раз зрелище смерти глубоко трогает его. Не из простого эгоистического чувства, не из немотивированной надежды жить после смерти — глубоко в душе подсознательно снова и снова встает вопрос, бесконечно значительный для души, ведь от ответа на него зависит ее счастье или несчастье, пусть ответ и не складывается в слова. И все, что для сознания человека на Земле может судьбоносным образом стать счастьем или несчастьем, — все это ровным счетом ничего не значит по сравнению с вопросом, возникающим из созерцания смерти, выбивающего у человека почву из-под ног. И тогда вопрос формулируется так: откуда приходит этот человеческий облик? Вот я смотрю на чудесно выросший кристалл, на формы растительного и животного мира, вижу, как текут по земле реки, смотрю на горы, вижу все, что обращено ко мне с облаков и звезд. Я вижу все это, говорит себе человек, но из всего этого человеческий облик проистечь не может: во всем действуют силы, лишь уничтожающие, разрушающие его.

8

И тогда перед душой, перед сердцем человеческим встает тревожный вопрос: а где он, тот мир, откуда приходит человеческий облик? Где он? Из созерцания смерти вытекает этот тревожный вопрос.

9

Не говорите, друзья мои, что так поставленного вопроса вы до сих пор не слышали. Если прислушаться к тому, что люди берут из головы и поверяют языку, подобного вопроса в сформулированном виде вы не услышите. Но если в разговоре люди поверяют нам жалобы и печали, — ведь они иногда высказывают стенания сердца, видя какую-нибудь жизненную мелочь и размышляя над ней, и эта мелочь только умножает общую загадку судьбы, — то тот, кто понимает этот язык сердца, слышит, как оно вопрошает из глубин подсознания: каков он, тот мир, откуда приходит человеческий облик, ибо человеческий облик не есть порождение мира сего?

10

И вот перед человеком простирается мир, который он видит, который он созерцает, воспринимает, о котором создает свою науку, который составляет основание чудесной силы его искусства, который дает ему основание для религиозного благоговения; так предстает перед ним мир, а человек стоит перед ним на Земле, и в глубинах его души — одно чувство: здешнему миру я не принадлежу. Значит должен быть какой-то другой, волшебным образом вызвавший меня из своего лона в моем теперешнем облике. Какому же миру я принадлежу? Вот что терзает сердце нынешнего человека. Этот вопрос всеобъемлющ. И если люди не удовлетворены тем, что дает им современная наука, то у них есть на то веские причины: наука слишком далека от того, чтобы хотя бы как-то коснуться этого вопроса, рождающегося в глубинах души. Каков же он, тот мир, которому человек реально принадлежит? Ибо видимому миру он не принадлежит.

11

Друзья мои, я прекрасно понимаю: то, что я вам сказал, не мои слова, — я дал прозвучать голосам сердец. И суть именно в этом, а совсем не в том, чтобы принести людям нечто самой их душе неизвестное, — это можно почерпнуть из любой сенсации. Дело в том, чтобы выразить словами то, что говорит их душа. И никак иначе. Видимая человеком часть собственного существа, видимая им часть существа окружающих людей — насколько она явлена, — не относится к остальному зримому миру. Ни малейшей частицей, — может сказать себе человек, — не принадлежу я зримому миру, ибо этот мир видимого даже и для нее несет в себе одни только силы уничтожения.

12