Когда Гёте получил эти «Письма об эстетическом воспитании человека», ему было нелегко с ними определиться. Собственно, в абстрактной игре человеческого разума Гёте был не силён. Но и для него стояла проблема достижения человеческого достоинства, проблема того, как должны работать духовные, чтобы дать человеку его человеческое достоинство, чтобы он пробудился для духовного мира, вжился в духовный мир. Шиллер не мог из понятия выйти в реальность. Теперь уже Гёте хотел по-своему выразить то, что Шиллер высказал в своих эстетических письмах.

22

Он высказал это, в свойственной ему манере, образно, в «Сказке о зелёной змее и прекрасной лилии». Во всех этих образах мы можем видеть совместное действие для придания человеку его свободного человеческого достоинства, придания ему человеческого достоинства в свободе. Но путь от того, что он смог выразить просто в имагинации, к реальному духовному, ему найти не удалось. Поэтому Гёте остановился на сказке, на образе, на своего рода более высокой символике, - хоть и на необычайно живой символике, но всё же на символике. Шиллер представлял абстрактные понятия, не мог прийти к реальности, оставался в иллюзии. Гёте, в своём стремлении понять человека в его свободе, представлял множество наглядных образов, с которыми он также не мог проникнуть в действительность. Он оставался привязанным к описанию чувственного. Посмотрите, как прекрасно это описание чувственного в сказке о зелёной змее и прекрасной лилии; но наглядным освобождение принца там, собственно, не становится, становится наглядным лишь символически. Два противоположных течения, которые здесь проявились, и которые я вам охарактеризовал, из которых ни одно не может достичь духовного мира, - они нашли здесь своё выражение в двух личностях. И Шиллер, и Гёте, по сути, стремились в духовный мир с двух противоположных сторон, но достичь его не смогли.

23

Что тогда, собственно, произошло? Вам покажется странным то, что я скажу, и всё же тот, кто взглянет на эти вещи с психологической беспристрастностью, должен будет увидеть их так, как я сейчас скажу.

24

Возьмём оба течения, которые имеются в схоластике. Вначале, разумное познание, черпающее свои свойства из чувственности, но не достигающее реальности. Принимая различные формы, это течение продвигается дальше и дальше, от одной личности к другой, и доходит также до Шиллера. Он становится, так сказать, затянутым в такой способ познания, о котором схоластика сказала: благодаря нему, можно получить идеи только из чувственного. - Но Шиллер так не может, он слишком целостный для того, чтобы признать в чувственном нечто такое, чем может быть человек, если он должен иметь человеческое достоинство. Схоластическое познание приносит идеи только из внешнего мира. Шиллер отбрасывает чувственный мир, и тогда остаются только идеи. Они не приводят его к реальности, а лишь к прекрасной иллюзии. Таким образом, он вступает в борьбу: Что, собственно, надо сделать с этим схоластическим, чтобы как-то дать человеку его достоинство? Тут больше совершенно невозможно держаться реальности, тут нужно искать убежище в прекрасной иллюзии. - Вы видите, каким образом у Шиллера обнаруживаются ответвления течения схоластического разумного познания.

25

Гёте, это разумное познание трогало мало. Его гораздо больше стимулировало познание путём откровения; пусть это прозвучит странно, но это так. Логика - это не его конёк. И если он и не придерживался католических догм, необходимость использования которых позднее, когда он хотел завершить своего «Фауста», всё же пригодилась ему для художественного оформления, если он в своей юности и не придерживался католических догм, то он всё же придерживался того, что относится к сверхчувственному миру, насколько тот был для него достижим. Говорить Гёте о вере, - это его в определённом смысле приводило его в ярость. Когда в годы его юности Якоби заговорил с ним о вере, он сказал: Я придерживаюсь наблюдения. - О вере Гёте и слышать ничего не хотел. Те, кто считают Гёте верующим, его совершенно не понимают. Он хотел видеть. И он был уже на пути к тому, чтобы подняться от своих имагинаций к инспирации и интуиции. С этим он бы, конечно, не смог стать средневековым теологом, но он смог бы стать древним видящим Бога или видящим сверхчувственных миров. Он уже был на пути к этому, но не смог по нему пройти. Он дошёл до видения сверхчувственного только в растительном мире. Так, что, наблюдая за растительным миром, он прослеживал одновременно и спиритуальное, и чувственное, как это было также и в древних мистериях посвящения; но на растениях он и остановился.

26

Что же ему ещё оставалось? Ему ничего не оставалось, кроме как использовать для всего сверхчувственного мира то образное, символическое видение, с которым он познакомился, наблюдая за растениями. И таким образом, когда в своей сказке о зелёной змее и прекрасной лилии он говорил о душевном, он дошёл, по сути, только до имагинативного представления мира.

27

Обратите внимание: Там, где сказка о зелёной змее и прекрасной лилии напоминает о растительном, о том, к чему подступают с имагинацией, как Гёте развил её, наблюдая за растительным миром, - там сказка особенно хороша. Попытайтесь позволить воздействовать на себя всему тому, что содержится в этой сказке в стиле растительной имагинации, и вы увидите, что в этим местах, она просто прекрасна. И, по сути, также и всё остальное в этой сказке постоянно имеет тенденцию к тому, чтобы стать растением. Женский образ, в котором это проявляется особенно сильно, он называет Лилией. Он не доводит её жизнь до действительной, интенсивной жизни; у него получается для неё только, своего рода, растительное бытие. И если вы взглянете на все образы, представленные в этой сказке, то увидите, что все они, по сути, ведут только растительное бытие; но то, куда они должны подняться, изображено лишь символически, там, выше, собственно, только иллюзия бытия.

28

Так, короли, которые там выступают, также не по-настоящему реальны. Они также доходят только до растительного бытия, и лишь говорят, что у них есть что-то ещё. Поскольку тут нужно было бы нечто инспирировать в этих золотого, серебренного и железного королей, если они действительно должны были бы жить в духовном мире.

29

Таким образом, Гёте живёт, я бы сказал, жизнью познания откровения, жизнью сверхчувственного познания, которой он овладевает лишь до определённой ступени. Шиллер живёт жизнью разумного познания, жизнью познания другого рода, которое сформировала схоластика, но познания, которого он не смог вынести, поскольку он хотел довести его до реальности, но смог довести только до прекрасной иллюзии.

30

Можно сказать: чудовищная внутренняя правда в обеих этих личностях позволяет быть им настолько искренними, что никто из них не говорит больше, чем он может сказать. Поэтому Гёте представляет собой душу такой, будто она является некой вегетацией, а Шиллер представляет собой свободного человека так, будто этот свободный человек вообще может жить только эстетически. Эстетическое общество, эстетическая социальность, - вот то, что Шиллер, можно сказать, выдвигает в конце своих эстетических писем как «социальную потребность»: «сделай так, чтобы социальное общество представляло себя красивым, - говорит Шиллер, - когда человек должен стать свободным». Во взаимоотношениях Гете и Шиллера можно увидеть, как эти потоки продолжают течь вверх. В случае с Гете им потребовалось бы возрождение воображения к вдохновению, а с Шиллером - возрождение абстрактных понятий с помощью воображаемого мира. Только тогда они могли полностью сойтись. Эстетическое общество, эстетическое общество - вот то, что Шиллер, наконец, выдвигает в своих эстетических письмах как «социальную потребность», можно сказать:  Если человек должен стать свободным» - говорит Шиллер, - социальное общество должно быть прекрасным. - Во взаимоотношениях Гёте и Шиллера можно видеть, как эти потоки продолжают жить. В случае с Гёте им потребовалось бы подняться от имагинации к инспирации, а с Шиллером - оживление абстрактных понятий миром имагинаций. Только тогда они могли бы полностью слиться.

31

И если вы заглянете в души обоих, вы должны будете сказать: оба они имели предпосылки для того, чтобы войти в мир духа. Как Гёте боролся с тем, что он называл благочестием! Как это высказал Шиллер: какую из существующих религий ты исповедуешь? - Никакую, - сказал он. На каком основании? - На основании религии!

32

Мы видим, что, как раз, для просвещенных умов, с распространением сверхчувственного из того, что человек может пережить в познании, течёт также и религиозное. Таким образом, также и религиозное, в свою очередь, должно быть достигнуто, посредством преобразования сегодняшнего сугубо интеллектуального познания в спиритуальное познание.

33