Нужно спросить себя: что заставляло Брентано всё снова прекращать продолжение своих публикаций, да, всё ещё не публиковать то, что задумывалось завершить в ближайшее время? Я признаю, что я с глубочайшим потрясением читал в некрологе по поводу смерти Франца Брентано, опубликованном Алоисом Хёфлером в мае 1917 года, слова: «Как над своей основной проблемой доказательства бога он продолжал работать с такой уверенностью, что мне ещё несколько лет тому назад один превосходный венский врач, сердечно друживший с Брентано, рассказывал, что Брентано незадолго уверял его, будто он на протяжении нескольких недель имеет готовым доказательство бога...» ⁸⁶ Такое же я ощутил, когда увидел в другом некрологе (Утитца) ⁸⁷: «Произведение, которое он сильнее всего любил, над которым он трудился в течение всей своей жизни, осталось неопубликованным».

⁸⁶  Южнонемецкий журнал, май 1917, в статье: «Франц Брентано в Вене», с. 319 и далее.

⁸⁷ Учтивая статья содержит (на с. 324) также приведённую Рудольфом Штейнером цитату из некролога Эмиля Утитца; эта статья появилась как первое приложение Vossischen Zeitung 25 марта 1917 года: «Franz Brentano, Erinnerungen an einen merkwuerdigen Weisen» («Франц Брентано, Воспоминания об удивительном мыслителе»), (Прим. нем. ред.)

8

Мне кажется, что судьба Брентано с его запланированными публикациями представляет собой серьёзную духовно-научную проблему. К этому, пожалуй, приблизишься, если только будешь рассматривать в его своеобразии то, что он смог сообщить миру.

9

Я считаю важным рассмотреть, что Брентано в основу своего психологического исследования проницательно хотел положить чистое представление действительно душевного. Он спрашивал себя: что является отличительной чертой во всех случаях, которые необходимо рассматривать как душевные. И он нашёл то, что в добавлениях к психологии 1911 года он выразил так: «Отличительная черта любой психической деятельности, как я надеюсь показать, состоит в отношении к чему-либо как объекту» ⁸⁸. Представлять— это психическая деятельность. Отличительной чертой является то, что я не только представляю, но что я представляю нечто и что моё представление относится к чему-то. С помощью заимствованного из средневековой философии выражения Брентано обозначает эту характерную черту душевных явлений как «целенаправленное (intentionale) отношение». «Общая характерная черта» — так он выводит в другом месте — «всего психического состоит в том, что, к большому сожалению, часто по недоразумению называли сознанием, то есть в некоем субъективном поведении, в некоем, как его обозначали, целенаправленном (intentionale) отношении к чему-то, что, возможно, дано не в самом деле, но всё-таки в душе реально. Никакого слушания без слышимого, никакого полагания без полагаемого, никакой надежды без обнадёживающего, никакого искания без искомого, никакой радости без чего-либо, чему радуешься, и так в остальном» ⁸⁹. Это целенаправленное осознавание (Innesein) уж действительно является чем-то, что как лейтмотив направляет так, что всё, чему это можно приписать, распознаёшь в своём душевном своеобразии именно благодаря этому.

⁸⁸  См. Брентано: «О классификации психических феноменов», с. 122.

⁸⁹  См. Брентано: «Об истоках нравственного познания», с. 14. И о характерной черте целенаправленного — «Психология с эмпирической точки зрения», с. 115 и далее.

10

Брентано психические явления противопоставляет физическим: цвета, звук, пространство и многое другое. Он находит, что физические отличаются от психических именно благодаря тому, что им не свойственно целенаправленное отношение. И он ограничивается тем, что присуждает это отношение психическим явлениям и лишает его физические явления. Но как раз теперь, когда узнаёшь мнение Брентано о целенаправленном отношении, возникает вопрос: не заставляет ли такая точка зрения рассмотреть, исходя из неё, и физическое? Кто теперь исследует во всеобщем физическое в том же смысле, как Брентано психическое, тот обнаружит, что всякое явление этой области существует благодаря чему-то иному. Если тело растворяется в жидкости, то это явление в растворённом теле возникает через отношение к нему растворяющей жидкости. Если фосфор изменяет свой цвет благодаря воздействию солнца, то это указывает в том же направлении. Все свойства в физическом мире существуют через отношения вещей друг к другу. Для физического бытия правильно, когда Молешотт (Moleschott) говорит: «Всё бытие является бытием благодаря свойствам. И нет свойства, которое не существует через отношение» ⁹⁰. Как всё психическое содержит в себе нечто, благодаря чему оно указывает на находящееся вне его, так физическое, напротив, таково, что то, чем оно является, существует через отношение к нему внешнего. Не должен ли кто-либо, кто так проницательно, как Брентано, подчёркивает целенаправленное отношение всего душевного, направить внимание также и на характерную черту физических явлений, которая выявляется через подобный мыслительный процесс? Конечно, как минимум кажется, что такое рассмотрение душевного может найти отношение самого душевного к физическому миру только в том случае, если оно принимает во внимание эту характерную черту ⁹¹.

⁹⁰  Особенно чётко это представил Рихард Валлашек (Richard Wallascheck) в известной статье венского еженедельника «Die Zeit», № 96 и 97 выпуска 1896 года (1 и 8 августа) [Цитату Якоба Молешотта до сих пор не смогли найти. Характерное место в статье Рихарда Валлашека /Richard Wallaschek/ звучит: «Чувства (Sinne) говорят нам о свойствах вещи, и если мы знаем все эти свойства, тогда мы знаем саму вещь, нам не нужно сначала лежащую за ней тайну. Вещь является суммой свойств, и эти свойства являются отношениями к другим вещам». («Die Ziet», № 97, 8 августа 1896, с. 87). (Прим. нем. ред.)].

⁹¹  См. седьмую часть «Эскизных добавлениях к содержанию...»: «Отделение Францем Брентано душевного от внедушевного».

11

Брентано же находит три вида целенаправленных отношений в душевной жизни. Первый вид — это представление чего-то; второй вид — признание или отклонение, которые высказываются в суждениях; третий вид — это вид любви или ненависти, которые переживаются в чувствовании. Если я говорю: Бог справедлив, то я нечто представляю; но я представленное пока не признаю или не отклоняю; но когда я говорю: Бог есть, то я признаю представленное через суждение. Если я говорю: мне приятна радость, — то я не только сужу, но я переживаю чувство. Брентано, исходя из таких предпосылок, выделяет три основных класса психических переживаний: представление, суждение, чувствование (или явления любви и ненависти). Эти три основных класса он ставит на место признанного другими разделения психических явлений на представление, чувствование и воление ⁹². То есть, в то время как многие представление и суждение объединяют в один класс, Брентано их разделяет. Он не согласен с объединением, потому что не видит, как видят другие, в суждении только некую связь представлений, но именно признание или отклонение представленного, чего не происходит у одного только представления. Зато чувство и воля, которые другие разделяют, для Брентано, соответственно его душевному содержанию, совпадают в одно. То, что переживается душевно, когда чувствуешь влечение к какому-либо поступку или отвращение к нему, является тем же самым, что переживаешь, когда чувствуешь влечение к радости или отвращение к страданию.

⁹²  См. Брентано: «Психология с эмпирической точки зрения», с. 233 и далее, и его сочинение: «О классификации психических феноменов».

12

Из сочинений Брентано видно, что он придаёт большое значение тому, чтобы обнаруженное им членение душевного переживания на мышление, чувствование и воление заменить другим — на представление, суждение и на любовь и ненависть. Из этого членения он пытается пробиться к пониманию того, что, с одной стороны, является истиной и, с другой стороны, моральной добротой. Истина у него опирается на правильное суждение; моральная доброта — на настоящую любовь. Он считает: «Мы называем нечто истинным, когда относящееся к нему признание верно. Мы называем нечто добрым, когда верна относящаяся к этому любовь» ⁹³.

⁹³  См. Брентано: «Об истоках нравственного познания», с. 17.

13

В высказываниях Брентано можно найти, что он внимательно рассматривает и описывает какой-либо душевный факт с соответствующим одобрением при суждении по поводу истины и с соответствующим переживанием любви по поводу морального добра. Только в пределах его области представления нельзя найти ничего, что позволило бы удовлетворительно найти переход от душевного переживания представления к душевному переживанию суждения. Даже когда всматриваешься в эту область процесса представления, тщетно ищешь ответ на вопрос: что всё-таки существует, когда душа отдаёт себе отчёт, что она не только представляет, но и находит себя побуждённой признать посредством суждения объект представления? Точно так же не уклонишься от вопроса при настоящей любви в связи с моральным добром. В пределах той области, которую Брентано описывает как «душевную», для морального образа действия, разумеется, не существует другого факта, кроме настоящей любви. Но разве не является также нравственным поступком отношение к внешнему миру? Может ли то, что характеризует такой поступок для мира, исчерпываться тем, что говоришь: он является поступком, который действительно любят? ⁹⁴

⁹⁴  См. пятую часть раздела «Эскизные добавления к содержанию...»: «О реальной основе целенаправленного отношения».

14

При прослеживании хода мыслей Брентано чаще всего имеешь чувство: они всегда плодотворны, потому что они проницательно и с научной осмотрительностью берут с боем проблему в одном направлении; но также ощущаешь, что Брентано с такими течениями мыслей ведёт не к той цели, которую предвещали его отправные точки. Такое ощущение может также напрашиваться, когда сравниваешь его разделение душевной жизни на три части: на представление, суждение, любовь и ненависть — с другим разделением: на представление, чувствование и воление. С определённым согласием следуешь за тем, что он умеет представить в пользу своего мнения; и, пожалуй, едва ли можешь, наконец, убедиться, что он достаточно оценивает все доводы, которые говорят со стороны другого убеждения. Возьмём только как особый пример вывод для характеристики истинного, прекрасного и доброго, который Брентано делает из своего членения. Кто разделяет душевную жизнь соответственно познающему представлению, чувствованию и волению, тот едва ли сможет иначе, чем привести в близкую связь стремление к истине с представлением, переживание красоты с чувствованием и осуществление добра с волением. Дело является иным в свете мыслей Брентано. Здесь представления как таковые не имеют друг к другу никакого отношения, благодаря которому уже как таковая могла бы обнаружиться истина. Если душа стремится к совершенному в отношении представлений, то от этого её идеал при этом может быть не истиной — он скорее является красотой. Истина находится не на пути одного только представления, но на пути суждения. И моральное добро обнаруживается не как существенное в волении, но является содержанием чувствования; ибо по-настоящему любить есть переживание чувства ⁹⁵. Однако для обычного сознания истину всё же можно искать только в представляющем познавании. Ибо, если даже суждение, которое ведёт к истине, не исчерпывается одним только соединением представлений, но основывается на признании или отклонении представлений, то это сознание может переживать это признание или отклонение только в представлениях. И если даже представления, благодаря которым сознанию представляется прекрасное, обнаруживаются в определённых, лежащих внутри жизни представлений отношениях, то переживается красота всё же через чувство. И хотя моральное добро должно вызывать в душе настоящую любовь, его существенным является, однако, осуществление истинно любимого через воление.

⁹⁵  См. Брентано: «Психология с эмпирической точки зрения», с. 340 и далее, и его сочинение: «О классификации психических феноменов», с. 110 и далее, а также сказанное им в его сочинении: «Об истоках нравственного познания», с. 17 и далее.

15