Что представлено в мыслях Брентано по поводу деления душевной жизни на три части, узнаёшь только тогда, когда видишь, что он говорит о чём-то совсем другом, нежели те, которые это разделение осуществляют в соответствии с представлением, чувствованием и волением. Они просто стремятся описать опыт обычного сознания. И это сознание узнаёт о себе самом в отличных друг от друга функциях представления, чувствования и воления. Что здесь, собственно, узнаётся? В моей книге «О загадках человека» я попытался ответить на этот вопрос. Приведённые там результаты я объединил следующим образом. «Сначала душевное переживание человека, каким оно обнаруживается в мышлении, чувствовании и волении, связано с телесными инструментами. И это формируется так, как это обусловлено этими инструментами. Но кто думает, что он видит истинную жизнь души, когда он наблюдает проявления души через тело, тот впадает в ту же ошибку, что и некто, кто полагает, что его облик порождён зеркалом, перед которым он стоит, потому что зеркало содержит необходимые условия, благодаря которым появляется его образ. Этот образ в определённых границах даже зависит как образ от формы зеркала и так далее: однако то, что он представляет собой, это не имеет с зеркалом ничего общего. Человеческая душевная жизнь, чтобы внутри чувственного мира полностью наполнить своё существо, должна иметь образ своего существа. Этот образ она должна иметь в сознании; иначе она хоть и имела бы бытие, но об этом бытии — никакого представления, никакого знания. Этот образ, который живёт в обычном сознании души, ныне полностью обусловлен телесными инструментами. Без них он не существовал бы, как не существовал бы зеркальный образ без зеркала. Но то, что появляется благодаря этому образу, само душевное, по своей сути от телесных инструментов зависимо не более, чем стоящий перед зеркалом от зеркала. Не душа зависит от телесных инструментов, а только обычное сознание души» ⁹⁶. Когда изображаешь эту зависимую от телесной организации область сознания, то правильно разделять на представление, чувствование и воление ⁹⁷. Но Брентано изображает нечто иное. Прежде всего обратите внимание, что под «суждением» он понимает признание или отклонение содержания представления. Суждение действует внутри жизни представления; однако оно не просто принимает представления, которые возникают в душе, но оно устанавливает их по отношению к действительности через признание или отклонение.

⁹⁶  См. к этому мою книгу «О загадке человека» [GA 20, 1957, с. 156]. Я хотел бы добавить здесь для многих определённо ненужное замечание, что я — исходя из сути дела — при своём сравнении сознания с зеркальным отображением не имею в виду то, что делают обычно, называя мир представления зеркальным отображением внешнего мира, но я обозначаю то, что душа переживает в обычном сознании, зеркальным отображением истинно душевного.

⁹⁷  См. раздел шесть: «Эскизного добавления к содержанию...»: «Физические и духовные зависимости существа человека».

16

Если пронаблюдаешь более точно, то это отношение представлений к действительности может быть обнаружено только в деятельности души, которая осуществляется в ней самой. Но этому никогда не соответствует то, чего достигает душа, когда она некое представление, судя, относит к чувственному восприятию. Ибо здесь присутствует принуждение внешнего впечатления, которое переживается не чисто внутренне, но переживается только после, и таким образом как мысленно представленное после переживания (Nach-Erlebnis) ведёт к признанию или отбрасыванию. Зато то, что описывает Брентано, в этом отношении полностью соответствует тому распознаванию, которое в первом разделе данного сочинения называется имагинативным. В нём представление обычного сознания не просто принимается, но формируется дальше во внутреннем переживании души, так что из него высвобождается сила отнести душевно узнанное к духовной действительности так, чтобы её признать или отбросить. Итак, понятие суждения Брентано полностью осуществляется не в обычном сознании, а в душе, которая действует в имагинативном познании. Дальнейшее проясняет, что через полное отделение понятия представления от понятия суждения, осуществляемое Брентано, он постигает представление как голый образ. Но так живёт обычное представление в имагинативном познании. И это второе свойство, которое антропософия приписывает имагинативному познаванию, находится, таким образом, в брентановской характеристике психических явлений. Далее: Брентано рассматривает переживания чувствования как явления любви и ненависти. Кто восходит к имагинативному познаванию, тот на самом деле должен для сверхчувственного созерцания так преобразовывать тот вид душевного переживания, который для обычного сознания обнаруживается как любовь и ненависть— в брентановском смысле, — чтобы он мог противопоставить себя определённому своеобразию духовной действительности (sich gegenuebersetzen), которая описывается в моей «Теософии», например, следующим образом: «К первому, что необходимо усвоить для ориентирования в душевном мире, принадлежит способность различать различные виды его образований подобно тому, как в физическом мире различаешь твёрдые, жидкие и воздухообразные или газообразные тела. Чтобы прийти к этому, необходимо знать обе основные силы, которые важны здесь прежде всего. Их можно назвать симпатия и антипатия. Характер какого-либо душевного образования определяется сообразно с тем, как эти основные силы действуют в нём» ⁹⁸. В то время как любовь и ненависть для жизни души в чувственном мире остаются чем-то субъективным, имагинативное познавание сопереживает посредством внутренних опытов объективные обстоятельства в душевном мире, которые эквивалентны любви и ненависти. Брентано, говоря о душевных явлениях, здесь тоже описывает свойство имагинативного познавания (через которое оно само, однако, уже восходит в область ещё более высокого рода познания ⁹⁹). И что он имеет некое представление об объективном характере любви и ненависти в противоположность к субъективному способу чувств обычного сознания, это видно из того, что он изображает моральное добро как настоящую любовь. Наконец, совершенно особо необходимо принять во внимание, что для Брентано воление выпадает из круга душевных явлений. Итак, воление, струящееся из обычного сознания, всецело принадлежит физическому миру. В той форме, в какой его может мыслить это сознание, воление полностью воплощается в физическом мире, хотя в себе оно является чисто духовно существующим (geistig-Wesenhaftes), выявляющимся в физическом мире. Когда характеризуешь это обычное сознание, существующее в физическом мире, то воление не может отсутствовать в этой характеристике. Когда характеризуешь созерцающее сознание, то в эту характеристику не может переходить ничего из представлений по поводу обычного воления. Ибо в душевном мире, к которому относится имагинативное сознание, событие следует в ответ на душевный импульс иначе, чем посредством актов воления, как подобные присущи физическому миру. То есть, когда Брентано рассматривает душевные явления в той области, в которой действует имагинативное познание, понятие воления должно для него улетучиться.

⁹⁸  См. мою «Теософию» [GA 9, 1973, с. 99/100].

⁹⁹  Первая форма «созерцающего познавания», имагинативная, переходит во вторую, которая в моих сочинениях называется инспиративной. Как в определении Брентано любви и ненависти, по сути дела, уже живёт имагинация, перешедшая в инспирацию, изложено в заключительных высказываниях шестой части «Эскизных добавлений к содержанию...», данных в конце этого сочинения: «Физические и духовные зависимости существа человека».

17

Кажется действительно очевидным, что Брентано, описав психические явления, был подведён к тому, чтобы описать собственно суть созерцающего познания. Это ясно следует даже из частностей его изложения. Среди многих, которые могли быть приведены, возьмём один пример. Он говорит: «Общая характерная черта всего психического состоит в том, что называли сознанием — к сожалению, выражением, зачастую вызывающим ложное толкование...» ¹⁰⁰. Но если характеризуешь только те явления души, которые как принадлежащие обычному сознанию обусловливаются телесной организацией, то это выражение вовсе не вызывает ложного толкования. Брентано имеет некое ощущение того, что реальная душа не живёт в этом обычном сознании, и это вызывает у него побуждение говорить в представлениях о сущности этой реальной души, которые, конечно, могут быть ложно поняты, если к ним захотят применить обычное понятие сознания.

¹⁰⁰  См. Брентано: «Об истоке нравственного познания», с. 14.

18

Брентано в своём исследовании продвигается вперёд так, что явления антропологической области прослеживает до того места, где они принуждают объективное к тому, чтобы образовать представления о душе, которые совпадают с тем, что на своём пути находит о душе антропософия. И итоги обоих путей именно благодаря психологии Брентано оказываются в полнейшем соответствии. Но сам Брентано не хотел покидать антропологический путь. В этом ему мешало его толкование установленного им тезиса: «Истинный способ исследования философии не может быть иным, кроме как обоснованным в естественно-научном способе познания» ¹⁰¹. Другое понимание этого тезиса могло бы привести его к признанию того, что именно тогда видишь естественно-научный способ представления в истинном свете, когда осознаёшь, что для духовной области этот способ представления должен изменяться согласно его собственному существу. Брентано никогда не хотел превращать в объект ясно выраженного сознания подлинные душевные явления, которые он характеризовал как таковые. Если бы он это сделал, то он продвинулся бы вперёд от антропологии к антропософии. Он опасался этого пути, потому что он мог рассматривать его как некое отклонение в «мистический мрак и свободное блуждание фантазии в неизвестном регионе» ¹⁰². Он вовсе не пускался на какое-либо исследование того, что делало необходимой его собственную психологическую точку зрения. Каждый раз, когда он стоял перед необходимостью продолжить свой собственный путь в антропософскую область, он останавливался. Вопросы, на которые можно ответить только с позиции антропософии, он стремился решить с позиции антропологии. Это решение было обречено на неудачу. Оно вынуждено было терпеть неудачу потому, что свои начатые изложения он не мог продолжить так, чтобы это продолжение могло его удовлетворить. Если бы он продолжил «Психологию с эмпирической точки зрения»,— она по результатам первого тома должна была бы стать антропософией. Если бы он действительно выпустил свою «Дескриптивную психологию», то из неё повсюду должна была бы высвечивать антропософия.

¹⁰¹  См. Брентано: «Об истоках нравственного познания», с. 81 и след.

¹⁰²  См. Брентано: «Об истоках нравственного познания», с. 79.

19

Если бы он соответственно своей отправной точке продолжил дальше этику своего сочинения «Об истоке нравственного познания» — он должен был бы натолкнуться на антропософию.

20

Перед душой Брентано стояла возможность психологии, которая не могла быть разработана как чисто антропологическая психология. Последняя совсем не может мыслить о вопросах, которые необходимо поднимать как самые важные вопросы о душевной жизни. Новая психология хочет быть только антропологической, потому что она всё выходящее за пределы этого считает ненаучным. Но Брентано говорит: «Чтобы приобрести уверенность по поводу загробной жизни нашей лучшей части после распада тела, со стороны надежд Платона и Аристотеля, напротив, существовали бы законы ассоциации представлений, развития убеждений и мнений, и зарождения и действия радости и любви ко всему остальному, только не истинного возмещения... И если бы различие обоих воззрений действительно означало принятие или исключение вопроса о бессмертии, то для психологии его можно было бы назвать чрезвычайно важным, и подход к метафизическому исследованию через субстанцию в качестве носительницы состояний — неизбежным» ¹⁰³. Антропософия показывает, что в обозначенную Брентано область можно входить не через метафизические спекуляции, но только посредством деятельности таких душевных сил, которые не могут спускаться в обычное сознание. Тем, что Брентано в своей философии характеризует сущность души так, что в его описании отчётливо проявляется сущность созерцающего познания, эта философия является полным оправданием антропософии. И в Брентано можно увидеть философского исследователя, который на своём пути достигает врат антропософии, однако не хочет открыть эти врата, потому что образ способа естественно-научного мышления, который он себе составил, порождает в нём веру, что этим открыванием он попадёт в бездну ненаучности.

¹⁰³  См. Брентано: «Психология с эмпирической точки зрения», с. 20.

21