* * *

В 1895 году Брентано опубликовал доклад, который он читал в «Литературном обществе в Вене» по поводу книги И. Лорма ¹²¹ «Необоснованный оптимизм» ¹²². Он содержал его воззрение по поводу «четырёх фаз философии и её теперешнего положения». В этих высказываниях Брентано защищает мнение, что ход развития философского исследования в определённом отношении можно сопоставить с историей изобразительных искусств. «В то время как другие науки, пока ими вообще занимались, обнаруживали постоянный прогресс, который лишь однажды прервался некоторым периодом застоя, философия, как и изобразительное искусство, наряду с периодами восходящего развития показывает периоды декаданса, которые часто являются не менее богатыми, даже богаче при выдающихся явлениях, чем периоды здоровой плодовитости» ¹²³. Брентано выделяет в истекшем периоде развития философии три таких периода, которые продолжаются от здоровой плодовитости до декаданса. Каждый начинается тем, что из чисто философского удивления по поводу загадок мира возбуждается истинно научный интерес, и этот интерес ищет познание из подлинной чистой жажды знания. За этой здоровой эпохой следует затем другая, в которой появляется первая стадия упадка. Тогда возвращается чисто научный интерес, и выискивают мысли, посредством которых могут регулировать социальную и личную жизнь и ориентироваться в ней. Тут философия уже не стремится к чистым познавательным поискам, но служит интересам жизни. Дальнейший упадок вступает в третью эпоху. Из-за сомнительности мыслей, которые произошли не из чисто научных интересов, разочаровываются в возможности истинного познания и впадают в скептицизм. Четвёртая эпоха в таком случае является эпохой полного упадка. Сомнения третьей эпохи подточили все научные основы философии. Из ненаучных подоснов пытаются в фантастических, расплывчатых понятиях прийти к истине в мистических переживаниях. Первый круг развития Брентано мыслит начинающимся с греческой натурфилософии; и Аристотелем, думает он, заканчивается здоровая фаза. В пределах этой фазы он высоко оценивает Анаксагора. Он считает, что, несмотря на то, что греки в отношении многих научных вопросов находились в это время совсем в начале, способ их исследования имел, однако, такой характер, который находит своё оправдание перед строгим естественно-научным образом мыслей. За этой первой фазой следуют стоики, Эпикур. Они уже несут некий упадок. Они стремятся к идеям, которые стоят на службе жизни. В Новой Академии, и особенно через Энесидема, Агриппу, Секста Эмпирика видишь, как скептицизм уничтожает всю веру в установленные научные истины. И в неоплатонизме, у Аммония Саккаса, Плотина, Порфирия, Ямвлиха и Прокла на место научного исследования вступает мистическое переживание, теряющееся в путях лабиринта некой псевдофилософии. В Средние века видишь, пусть даже и не с такой отчётливостью, как повторяются эти четыре фазы. С Фомой Аквинским начинается здоровый философский способ представления, который возрождает аристотелизм в новой форме. В следующее за этим время, чьим представителем является Дунс Скот, благодаря ведомому к ужасающему искусству диспута, господствует некий род аналога первого греческого периода упадка. За ним следует номинализм, который несёт скептический характер. Уильям фон Оккам отвергает воззрение, что всеобщие идеи относятся к чему-то реальному, и вследствие этого в содержании человеческой истины ценным является только некое понятийное обобщение, стоящее вне реальности; в то время как реальность должна находиться только в индивидуальной отдельной вещи. Этот аналог скепсиса сменяется благодаря ищущей не на научных путях мистике Экхарта, Таулера, Генриха Сузо, автора немецкой теологии и других. Это суть четыре фазы философского развития во время Средневековья. В Новое время с Бэкона Веруламского снова начинается здоровое, покоящееся на естественно-научном мышлении развитие, в котором затем плодотворно действуют дальше Декарт, Локк и Лейбниц. За ними следует французская и английская просветительная философия, основные принципы которой, как только их нашли симпатичными для жизни, овладели направлением философского хода мыслей. После этого с Дэвидом Хьюмом вступает скепсис; а за ним следует фаза упадка, которая вступает в Англии с Томасом Ридом /Reid/, в Германии с Кантом. Брентано рассматривает одну сторону в философии Канта, которая позволяет ему соотнести её с упадком греческой философии периода Плотина. Он осуждает в Канте то, что Кант как научный исследователь ищет истину не в согласовании представлений с реальными объектами, но гораздо больше в том, что предметы должны следовать человеческой возможности представления. Этим Брентано полагает, что философии Канта можно приписать некий род основной мистической черты, которая затем в полной ненаучности обнаруживается в упадочной философии Фихте, Шеллинга и Гегеля. Нового подъёма философии Брентано ожидает от научной работы в пределах её (философии) области по образцу естественно-научного образа мыслей, ставшего господствующим в Новое время. Введением к такой философии он установил свой тезис: Истинный философский способ исследования не может быть иным, чем способ исследования, признанный в естественно-научном способе познания ¹²⁴. Он хотел посвятить ему дело своей жизни.

¹²¹  Иероним Лорм, псевдоним Генриха Ландесмана (Heinrich Landesmann) (1821-1902) — писатель политическисатирических сочинений, романов-хроник (Zeitromanen) и стихотворений. «Der grundlose Optimismus — Ein Buch der Betrachtung» («Необоснованный оптимизм — Книга наблюдения»), Вена, 1894. (Прим. нем. ред.)

¹²²  Брентано: «Четыре фазы философии и её теперешнее положение» (Штутгарт, 1895, J.G. Cottasche Buchhandlung Nachfolger).

¹²³  См. «Четыре фазы», с.9.

¹²⁴  См. выше с. 81 и след, этого сочинения (немецкого издания).

28

Брентано в предисловии к изданию доклада, в котором он дал это воззрение о «четырёх фазах философии», говорит: такое «своё понимание истории философии некоторых удивляет как новое; для меня самого оно является несомненным много лет и уже больше двух десятилетий назад было положено в основу академических лекций об истории философии как мной, так и некоторыми учениками. То, что его встречают предубеждения, и то, что они, пожалуй, будут слишком сильными, чтобы уступить при первом столкновении, по этому поводу я не питаю никаких иллюзий. И всё-таки я надеюсь, исходя из продемонстрированных фактов и соображений, что у тех, которые, мысля, прислушиваются, они не могут не оставить впечатления» ¹²⁵.

¹²⁵  См. Брентано: «Четыре фазы философии...», с. 3 и след.

29

Я не сомневаюсь, что от этих высказываний Брентано можно получить значительное впечатление. Поскольку они предлагают с определённого момента истории классификацию явлений, выступающих в ходе философского развития, они покоятся на хорошо обоснованных познаниях этого хода развития. Четыре фазы философии обнаруживают различия, обоснованные в реальности. Но как только вступаешь в рассмотрение движущих сил в отдельных фазах, лишаешься возможности обнаружить, что Брентано правильно характеризует эти силы. Это тотчас выявляется в его воззрении на первую фазу философии древности. Основные черты греческой философии от ионических начал до Аристотеля определённо показывают много черт, которые дают Брентано право видеть в них естественно-научный образ мыслей в его понимании. Но осуществляется ли действительно этот образ мыслей через то, что Брентано называет естественнонаучным методом? Не являются ли скорее мысли этих греческих философов результатом того, что они переживали в собственной душе в качестве существа человека и его позиции во вселенной ¹²⁶ ? Кто соответствующим образом отвечает себе на эти вопросы, тот найдёт, что внутренние импульсы для мыслительного содержания этой философии непосредственно проявились именно в стоицизме, в эпикурействе, во всех практических жизненных философиях позднего греческого периода. Можно заметить, что в душевных силах, которые Брентано находит действующими во второй фазе, лежит исходная точка для первой фазы философии древности. Эти силы были направлены на чувственную и социальную форму проявления вселенной и поэтому могли выступить лишь неполно в фазе скептицизма, которая привела к сомнению в непосредственной реальности этой формы явления, и в следующей фазе созерцающего познавания, которая должна превысить эту форму, выступит лишь неполно. По этой причине эти фазы внутри философии древности проявляются как такой упадок. А какие же силы души действуют в ходе философского развития Средневековья? То, что в томизме заключена вершина этого хода развития относительно тех обстоятельств, которые внимательно рассматривает Брентано, сомневаться не сможет никто, кто действительно знает принятые во внимание факты. Но всё-таки нельзя не осознавать, что через христианскую точку зрения Фомы Аквинского душевные силы, эффективные в греческой жизненной философии, действуют уже не только из философских импульсов, но приняли сверхфилософский характер. Какие же импульсы действуют при Фоме Аквинском, поскольку он является философом? Не стоит склоняться к ослаблению номиналистической философии Средневековья; но всё-таки можно обнаружить, что действующие в номинализме душевные импульсы образуют также субъективную основу для томистического реализма. Если Фома общие понятия, которые охватывают явления чувственных восприятий, познаёт как то, что относится к духовно реальному, то для этого своего реалистического способа представления он получает силу из чувства того, что означает в бытии самой души это понятие, не говоря о том, что оно относится к чувственным явлениям. Именно потому, что Фома не относит общие понятия непосредственно к случаям чувственного бытия, он воспринял, что в них светит другая реальность и что они для явлений чувственной жизни являются только символами. Когда затем этот оттенок томизма выступил в номинализме как независимая философия, он, конечно, должен был обнаружить свою односторонность. Чувство, что пережитые в душе понятия основывают реализм, обращённый в духовное, должно было исчезнуть, и господствующим стало другое, что общие понятия являются только лишь обобщающими именами. Когда так постигают сущность номинализма, понимают также и вторую, предшествующую ему фазу средневековой философии, скотизм, как некий переход к номинализму. Но всё-таки нельзя не понять всю силу средневековой мыслительной работы, поскольку она является философией, исходя из основной точки зрения, которая проявила себя в одностороннем характере номинализма. А в таком случае придёшь к воззрению, что реально действующие силы этой философии лежат в душевных импульсах, которые в смысле классификации Брентано необходимо отнести к третьей фазе. И в той эпохе, которую Брентано охарактеризовал как мистическую фазу Средневековья, затем также бросается в глаза, как принадлежащие ей мистики склонны обратиться благодаря номиналистической природе постигающего познания не к этой, но к другим душевным силам, чтобы продвигаться к сути мировых явлений. Если же для философии нового времени прослеживаешь по нити Брентановой классификации действие движущих сил души, то обнаруживаешь, что внутренние существенные признаки этой эпохи совсем иные, нежели те, которые отмечает Брентано. Фаза естественно-научного образа мыслей, которую Брентано находит претворённой в жизнь через Бэкона Веруламского, Декарта, Локка и Лейбница, несомненно не позволяет вследствие определённых её собственных характерных черт мыслить себя как чисто естественно-научную в Брентановом смысле. Как следует чисто естественно-научно подступать к основной мысли Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую»; как следует вносить в естественно-научный способ представления Брентано монадологию Лейбница или его «предустановленную гармонию»? Даже понимание Брентано второй фазы, к которой он причисляет французскую и английскую философию просвещения, создаёт трудности, если хочешь оставаться при его представлениях. Конечно, этой эпохе не откажешь в характере упадка философии; но её можно понять, исходя из того факта, что в её представителях были парализованы существующие вне философии энергично действующие в христианском взгляде на жизнь душевные импульсы, так что философски не могло быть найдено отношение к сверхчувственным силам мира. Одновременно продолжал ещё действовать номиналистический скепсис Средневековья, вследствие чего это помешало тому, чтобы искали отношение душевно пережитого содержания познания к духовно реальному. И когда затем продвигаешься к скептицизму Нового времени и к тому способу представления, который Брентано относил к мистической фазе, тогда теряешь возможность согласиться с его классификацией. Скептическая фаза, несомненно, должна быть начата с Дэвида Юма. Но характеризовать Канта, критика, как мистика является всё-таки сильно односторонней характеристикой. И философии Фихте, Шеллинга, Гегеля и других мыслителей следующего за Кантом периода не постигнешь как мистические, особенно если в основе мистики лежит понятие Брентано. Скорее найдёшь некую общую характерную черту именно в смысле Брентановой классификации от Дэвида Юма через Канта до Гегеля. Гегель отказывается изображать философский образ мира истинной действительности на основе тех представлений, которые получены из чувственного мира. Называть Гегеля скептиком — это кажется таким парадоксальным, однако он является им в том смысле, что представлениям, которые заимствованы у природы, он не придаёт никакой непосредственной реальной ценности. От Брентанова понятия скептицизма не отклоняешься, если развитие философии от Юма до Гегеля понимаешь как фазу современного скептицизма. Четвёртая современная фаза может начинаться только после Гегеля. То, что выступает в Гегеле как естественно-научный способ представления, Брентано, конечно же, не хочет привести в близость с мистицизмом. Однако следует внимательно посмотреть, каким способом сам Брентано хочет вставить себя со своим философствованием в эту эпоху. С энергией, которая едва ли может быть превышена, он требует для философии естественно-научного метода. В своём психологическом исследовании он стремится к соблюдению этого метода. И то, что он обнаруживает, есть оправдание антропософии. То, что должно было появиться как продолжение его антропологического искания, если бы он пошёл дальше в смысле представленного им, — это была бы антропософия, разумеется, антропософия, которая находится в полной гармонии с естественно-научным образом мышления. Не является ли сам жизненный труд Брентано наиболее полным доказательством того, что четвёртая фаза современной философии должна брать свои импульсы из тех душевных сил, которые неоплатонизм так же, как и мистика Средневековья хотели проводить в жизнь, но не могли, потому что были не в состоянии внутренним душевным действием дойти до такого переживания духовной действительности, которое происходит в полной осознанной ясности мышления (или понятий)? Как греческая философия черпала свои силы из душевных импульсов, которые Брентано видит осуществляющимися во второй философской фазе, из практической жизненной философии; как средневековая философия своей силой обязана импульсам третьей фазы, скептицизму; так современная философия должна свои импульсы черпать из основных сил четвёртой фазы — из познающего созерцания. Итак, если Брентано соответственно своему способу представления может в неоплатонизме и в средневековой мистике предполагать философию упадка, то можно было бы в антропософии, дополняющей антропологию, признать плодотворную фазу философии, если собственные идеи этого философа о развитии философии направить к выводам, которые он извлёк не сам, но которые вполне естественно из них проистекают.

¹²⁶  В первом томе моей книги «Загадки философии» я попытался ответить на эти вопросы в утвердительном смысле. Тогда я стремился показать, как первые греческие философы к своим идеям приходили не из наблюдения природы, но они судили о внешней природе из переживания внутреннего своей души. Фалес говорил о том, что всё происходит от воды, потому что он переживал этот процесс возникновения воды как сущность собственного человеческого внутреннего. И так же близкие ему философы. См. мои «Загадки философии» [GA 18,1968, с. 52 и далее].

30