В целом же можно сказать: дружеская связь Шиллера и Гёте отмечена определенным своеобразием. Шиллер боролся с духами Запада и не поддался им, он удержался, не подпал под исключительную власть рассудка. Гёте боролся с духами Востока; они хотели увести его в область мечтательности. Но и он не поддался духам — удержался в рамках образов, которые описал в «Сказке». У Гёте была альтернатива: либо впасть в мечтательность, либо воспринять восточное откровение. Шиллер же должен был либо сделаться совершенно рассудочным человеком, либо сохранить в себе то, за что революционное правительство Франции присвоило ему звание французского гражданина (хотя он и не отнесся к этому слишком серьезно).

18

Итак, мы видим, как в ответственный момент европейского развития бок о бок встали эти два человека — носители двух типов душевного склада. Я уже говорил, что западный и восточный элементы присутствуют в каждой выдающейся среднеевропейской личности, но в случае Шиллера и Гёте они одновременно были как бы поставлены рядом. Шиллер и Гёте в известном смысле так и «застыли» в этот исторический момент, и необходимо было, чтобы пришел импульс духовной науки, который приводит в поступательное движение вот эту лемнискату (см. рис. на с. 90), поднимая ее к более высокой ступени. Однако и в заявленной Шиллером триаде состояний (учитывающей разумную необходимость, требования инстинктов и свободное эстетическое настроение), и в трех королях (Золотом, Серебряном и Медном) у Гёте мы усматриваем прообразы антропософского учения о социальной трехчленности, формирование которой является ближайший актуальной целью как для человеческого общества в целом, так и для отдельного человека.

19

Как раз эти наблюдения указывают нам на то, что трехчленность социального организма всплывает на поверхность не в силу чьего-то произвола, а что уже лучшие умы в новейшем развитии человечества стремились принести ее людям. Но не будь ничего другого, кроме социальных идей, выраженных Гёте в «Сказке», невозможно было бы прийти к реальной движущей силе внешних свершений. Гёте подошел к той черте, за которой человек уже не может опираться исключительно на религиозное откровение. И, будучи в Риме, он ведь не стал католиком. Он возвысил себя до уровня имагинаций. Однако он остался в пределах чистых образов. И Шиллер также не сделался революционером, а стал воспитателем внутреннего мира людей. Он остановился у той черты, за которой личное уже отсутствует в рассудочных формациях.

20

Таким образом, в поздней фазе среднеевропейской культуры действовало то, что выдвигалось на передний план еще с древних времен, и отчетливее всего современный человек может это видеть на примере Древней Греции. и именно к ней стремился и Гёте. В Древней Греции социальные представления облекались в форму мифа, то есть воплощались в образах. Но, в сущности, греческая мифология — это такой же набор образов, как и «Сказка» Гёте. На основе этих образов невозможно (осуществить какое-то реформаторское воздействие на социальный организм. Можно только идеалистически рисовать картины грядущих преобразований. Образы — слишком воздушные формации, они не могут стать движущей силой социальных свершений. Вот почему, оставаясь при мифологических образах, и греки не верили, что можно осуществить что-то в социальной плоскости.

21

И продолжая наше исследование, мы можем сказать: греки признавали зависимость от богов своей м и ф о л о г и и — мифических духов — лишь в области повседневного, на бытовом уровне. Однако, когда речь заходила о кардинальных решениях, греки говорили, что такое не под силу тем «мифологическим богам», которые предстают им в имагинациях; здесь должно вступить в действие нечто реальное. И тогда они обращались к оракулу. Там боги были не просто имагинациями— боги реально инспирировали людей. Желая обрести социальные импульсы, греки опирались на изречения оракулов. Так они поднимались от имагинаций к инспирациям, но это были инспирации, опиравшиеся на внешнюю природу. Мы, современные люди, тоже должны стремиться возвыситься до уровня инспираций, но не тех, что опираются на внешнюю природу, а тех, что восходят к духу. Нам следует получать инспирацию в духовной сфере. И, как греки, которые в своем стремлении к реальному не ограничивались имаг инациями, а восходили к инспирациям, когда дело касалось социальной сферы, так и мы не можем ограничиваться имагинациями, а должны восходить к инспирациям, если в нынешнее время хотим обрести нечто оздоровительное в социальной области.

22

И здесь мы подходим к другому важному моменту. Почему, собственно, Шиллер и Гёте остановились — один на пути рассудка, а другой на пути имагинаций? Духовной науки для обоих еще не существовало, иначе Шиллер смог бы наполнить свои идеи духовнонаучными представлениями и найти нечто более реальное, нежели те три душевных состояния, те три абстракции, которые присутствуют в его «Эстетических письмах». И Гёте наверняка наполнил бы имагинации тем, что реально возвещает о себе из духовного мира, и смог бы продвинуться к идее структурирования социальной жизни под воздействием духовного мира, в которой духовному сектору социального организма соответствует Золотой король, государственному — Серебряный, король Видимости, а хозяйственному сектору — Железный, Медный король.

23

Эпоха, в которой Шиллер и Гёте пришли к этим прозрениям — один в «Эстетических письмах», а другой в «Сказке», — еще не давала возможности для дальнейшего развития этих идей, ибо для этого надо было предвидеть нечто вполне определенное. А предвидеть надо было то, чем, собственно, станет мир, если продвинуться далее Шиллера, а именно: до полной выработки безличнорассудочного. Это безлично-рассудочное как раз и было сформировано XIX веком — сначала в области естествознания,— а во второй половине XIX века было применено и к внешним социаль ным условиям. Однако, не всё столь очевидно. Воспринятое человеческим организмом постоянно ведет к разрушению. Мы не можем постоянно поглощать пищу, мы должны также выделять, вся воспринятая материя должна пройти процесс разложения, должна быть разрушена и снова выведена из организма. И рассудочное, поскольку оно касается хозяйственной жизни, в монолитном неструктурированном государстве — в Смешанном короле (и здесь мы встречаемся с трудным представлением) — является как раз разрушительным фактором для этой хозяйственной жизни.

24