Итак, в конце XVIII века возникло два изображения одного и того же. Одно исходило от Шиллера и базировалось оно, можно сказать, на рассудочной основе, хотя и было (в отличие от того, что обычно делается на основе рассудка) пропитано чувствами, душой, всем, что присуще живому человеку. Есть разница между тем, как закоснелый посредственный обыватель — профессор, у которого задействована только голова, — подходит к рассмотрению человека с позиций нынешней психологии, и тем, как Шиллер, основываясь на переживании цельного человека, конструирует идеал его душевного строя, а затем всё это, глубоко прочувствованное, только трансформирует в понятийные представления.

10

Невозможно, только логизируя и рассудочно анализируя, пройти по пути Шиллера и не обрасти при этом чем-то мещанским и абстрактным. Полнота чувств и ощущений еще пропитывает каждую строчку «Эстетических писем» Шиллера. Здесь нет замшелости кенигсбергского Иммануила Канта с его засушенными понятиями — в «Эстетических письмах» в рассудочной форме присутствует глубокий жизненный смысл, и он всего лишь облечен в форму идей. Но стоит продвинуться на шаг вперед — и попадаешь в зубчатый механизм шестеренок рассудка, который работает в обычной современной науке, где за рассудочной продукцией, в сущности, не виден сам человек и уже не имеет значения сам производитель, — будь то профессор А, или Д, или X, — ибо продукт рассудка уже не имеет отношения к человеку в целом. У Шиллера же все еще присутствует изначально личное, хотя и перенесенное в рассудочную плоскость. Шиллер еще застал ту стадию развития человечества, когда важным и существенным было  остановиться у некой черты; Шиллер и остановился, а человечество ее позднее полностью переступило.

11

Поясним сказанное рисунком. Можно сказать: вот это общее направление развития человечества (стрелка, направленная вверх). Но развитие человечества происходит не столь прямолинейно, — его так можно представлять себе только схематически, только на графике, — а на самом деле развитие описывает лемнискату (синяя линия); но и сама эта лемниската не стоит на месте, а должна поступательно перемещаться кверху, ибо если развитие идет в избранном направлении, то оно должно постоянно создавать все новые побуждения, которые и продвигают эту лемнискату вверх на каждом новом витке.

12

Шиллер, придя вот к этой точке (см. точку на лемнискате справа), мог бы вступить в темно-синюю область полной абстракции, чистейшей рассудочности, если бы далее продвинулся в объективации того, что он внутренне чувствовал. Но он останавливается и притом еще внутренне удерживается на той точке, где человек не теряет личности, а, напротив, личность еще присутствует в этих вполне рассудочных построениях. Вот почему на более высоком витке развития это обозначено зеленым, а не синим (сам ход развития на рисунке обозначен красным). Так что можно сказать: Шиллер удержался как раз на той грани, за которой рассудочное проявляется в своей чистоте. Шиллер не впал в эту, привычную для XIX века, рассудочность.

13

Гёте выразил то же самое, что и Шиллер, в образах, в удивительных образах сказки о зеленой змее и прекрасной лилии, но и он тоже не пошел дальше этих образов. Его сильно раздражало, когда кто-то придирался к ним, ибо он хотел именно в этих образах выразить свои переживания, касающиеся как индивидуально-человеческого, так и социальной жизни. Но он не должен был выходить за пределы этих образов. Если бы он попытался это сделать, то впал бы в мечтательность, погрузился бы в разные фантасмагории. Идеи потеряли бы свои контуры. Они стали бы неприложимы к жизни, они вышли бы за пределы жизни, оторвались бы от нее. Родились бы химерические грезы. Можно сказать, что Гёте тоже был вынужден избегать подводных камней, но, в отличие от Шиллера, ему грозило полное погружение в фантасмагорию (красная область). Поэтому к безличному он подмешал образы из имагинативной сферы, благодаря чему также попал в область, окрашенную здесь в зеленый цвет.

14

Шиллер, если можно выразить это схематически, как бы избегал синего, ариманически-рассудочного; Гёте избегал красного, мечтательного, и остался при конкретных имагинативных образах.

15

Шиллер как среднеевропейский человек имел дело с духами Запада. Они хотели увести его к полной рассудочности. Кант также подвергся их влиянию. Я говорил уже в первой лекции этого цикла, как Кант благодаря Дэвиду Юму усвоил рассудочность Запада. Шиллер сумел преодолеть это влияние, хотя и штудировал Канта. Он избежал того, что является чистой рассудочностью.

16

Гёте боролся с другими духами — духами Востока, — которые подталкивали его к имагинациям. Но он не мог в свое время — ибо духовной науки тогда еще не существовало — продвинуться дальше той имагинативной канвы, которая присутствует в сказке о зеленой змее и прекрасной лилии. Однако при этом он удерживал четкие контуры. Он не расплывался в фантасмагориях и грезах. Он приумножил свои духовные богатства во время путешествия на юг, где еще содержалось многое из наследия Востока. Он мог там наблюдать, как духи Востока еще продолжают действовать в наследии восточной культуры — в греческом искусстве, которое он реконструировал для себя на основе произведений итальянских мастеров.

17