Кроме речи, было сохранено и нечто иное. В этом западном течении (см. рис. на с. 34) были унаследованы также традиции различных тайных обществ, значение которых я освещал вам с разных сторон в последние годы: эти традиции, пришедшие из четвертой постатлантической эпохи, из греко-латинского периода, и, в сущности, заимствованные посредством рукописей из культур Востока, все без исключения прошли через римский мир, через латинское начало. Так что в определенном отношении западный человек, будучи погруженным в элемент римского языка, охватившего все западные народы, как бы облекался в ветхие одежды покроя минувших времен. Одеждами минувших времен являлись также и древние истины Мистерий, которые со временем становились абстрактными и принимали всё более выхолощенные формы в культах и церемониях западных тайных обществ; люди облачались в них, находя в этом нечто притягательное.

10

С учетом прочих благоприятных обстоятельств, внешнее усвоение человеком всего того, что исходит из речи, и смогло стать точкой опоры для «передовых» существ, вроде тех, что я описывал вчера: они получили возможность воплощаться в определенном человеке. Но особенно благоприятным для такого воплощения стал англосаксонский элемент — по той причине, что туда, на Запад, прибывали исключительно германцы, особенно к тому восприимчивые и в меньшей степени, нежели, собственно, латинский поток народов, проникнутый римским элементом. Так что в англосаксонской расе сохранялось неустойчивое равновесие, и поэтому существа, воплощавшиеся там, имели гораздо больший простор для маневров и могли проявлять гораздо больший произвол в своих действиях. Но прежде всего надо уяснить себе, что от подобной народно-психологической конфигурации зависит то, что может затем выразиться в отдельных личностях. Благодаря этой свободе выбора, свойственной англосаксонскому элементу, сформировались такие условия, что, хотя пуританство вообще и представляет собой совершенно абстрактную сферу веры, сам по себе англосаксонский элемент оказался в высшей степени пригоден для восприятия научного мышления и выработки на его основе миро - и  жизневоззрения. Этим было охвачено не все человечество, а именно та его часть, которая благодаря внедрению языка и прочих элементов дает возможность «передовым» существам, вроде описанных мной вчера, воплощаться в таком типе людей.

11

Я подчеркиваю: во всем, что мы здесь теперь обсуждаем, речь идет только об отдельных личностях, которые рассредоточены среди огромного количества других людей. Это не касается наций, не касается огромных масс людей, а относится исключительно к отдельным личностям, но им, однако, отведена необыкновенно влиятельная роль в тех регионах, о которых я упоминал. На Западе подобные «передовые» существа гарантируют человеку, в котором воплощаются, определенное руководящее положение в мире. Эти существа захватывают главным образом тело человека и его душу, к духу же они проявляют мало интереса.

12

Почему, к примеру, столь грандиозное, хотя и одностороннее, учение о происхождении видов было создано именно Чарльзом Дарвином? Причина в том, что у Чарльза Дарвина тело и душа фактически превалировали над духом. Вот почему он и рассматривал человека исключительно с позиций тела и души, обходя стороной дух, а также то, что из духа проникает на уровень души. Кто непредвзято относится к результатам дарвиновских исследований, тому становится ясным, что там присутствует нечто, не желающее рассматривать человека с точки зрения его духа. «Дух» у Дарвина присутствует исключительно как неизбежная составная часть всеобщего нового научного направления, имеющего интернациональный характер; а индивидуальную окраску всему его воззрению на человека обеспечивает как раз пренебрежение духом и приоритет тела и души. Можно сказать, что люди Запада оказались наивернейшими учениками Вселенского собора 869 года. Те изначально оставили без внимания дух, взяв только тело и душу (что особенно проявилось впоследствии в дарвиновских исследованиях), — и только приставили к ним вместо духа искусственную голову с материалистическим образом мысли, утвердив тем самым торжество науки. А поскольку делать из науки универсальную религию постеснялись, то оставили внешнее побочное течение, ныне существующее совершенно абстрактно, в форме пуританизма, с подлинной мировой культурой уже не имеющего никакой связи. И мы видим, как определенным образом тело и душа там, на Западе, переполняются абстрактным научным духом, который можно ясно наблюдать вплоть до наших дней.

13

Но, допустим, случилось бы иное. Будь посильнее то, что продолжает существовать в речи, продолжает жить в совокупном духовном мире форм четвертой постатлантической эпохи, — что вышло бы тогда? Наступило бы суровое фанатичное отвержение современного духа; и тогда уже не старались бы, руководствуясь естественно-научными понятиями, приделывать искусственную голову к телу и душе, а жестко насаждали бы древние традиции (причем они, собственно, касались бы только телесного и душевного). Нетрудно представить, как некто брутальным образом развил в себе то, что является исключительно телом и душой, и создал такое учение, которое сосредоточено, конечно же, только на теле и душе, а в качестве внешнего дополнения имеет на этот раз уже не науку, а одну опять-таки лишь внешне сохранившуюся часть откровения прежних времен: тогда мы получаем иезуитизм, тогда мы имеем Игнатия Лойолу. Можно сказать: с той же необходимостью, с какой англосакское начало порождает умы вроде Чарльза Дарвина, позднее римское течение порождает Игнатия Лойолу.

14