Обратимся к историческому периоду в районе этого 800 года. Это позволит нам указать на некий факт в западноевропейском развитии человечества, могущий показаться обыкновенному историку малозаметным (ибо в глазах последнего он представляется чем-то маловажным), хотя для более глубокого осмысления человеческого становления он как раз может послужить важной опорной точкой. Примерно в указанное время произошел своего рода ученый теологический диспут между одним придворным философом Франкского королевства по имени Алкуин^* и неким греком, проживавшим в этих краях. Грек, чей специфический душевный склад был отмечен унаследованными им особенностями греческого народа, намеревался составить определенное суждение о принципах христианства, что привело его к понятию «искупления». И он поставил вопрос: кому Христос Иисус заплатил выкуп при искуплении человека? Как греческий мыслитель он пришел к выводу, что выкуп был заплачен смерти. Можно сказать, в лоне христианства возникла своеобразная теория искупления, которую развивал этот грек, опираясь всецело на греческий образ мысли. Согласно его теории, выкуп был выплачен смерти при посредстве мировых сил.

^* Алкуин (735—804) — Друг и советник Карла Великого, оказал влияние на распространение образования во Франкской монархии, основывая школы и улучшая преподавание. Диспут Алкуина с греком, в частности, описан в книге Карла Вернера «Алкуин и его век» (Вена, 1881).

6

Алкуин, представитель того теологического течения Запада, которое задавало тон в развитии Римско-католической церкви, противопоставил аргументации этого грека следующее. Он сказал, что выкуп можно заплатить только реальному живому существу, а смерть лишена реальности — она всего лишь завершает нечто реальное, являясь сама по себе чем-то нереальным; поэтому никакого выкупа заплатить смерти невозможно.

7

Не стоит критиковать образ мысли Алкуина, ибо для того, кто прозревает связь явлений, совершенно очевидно, что смерть лишена реальности в том же смысле, в каком говорят: холод - нечто нереальное, это всего лишь уменьшение тепла, падение температуры. Но если бы холод не был чем-то реальным, зимой вам не понадобилась бы шуба, так как глупо защищаться от нереального. Однако мы не будем вдаваться в критику, а подойдем к спору Алкуина и грека исключительно позитивно и зададимся вопросом о том, что там, собственно, происходило; ибо в высшей степени примечательно уже то, что диспут не касается самого понятия «искупления», дискуссия проводится так, что обе личности — грек и римско-католический теолог — не придерживаются общей платформы: римско-католический теолог начинает спекулировать понятиями, даже не приступив к предмету спора. Он не продвигается в избранном направлении, а переводит всю проблему в другое русло. Он спрашивает: является ли смерть чем-то реальным, или нет? — и приходит к тому, что в смерти нет ничего реального.

8

Это свидетельствует о том, что здесь сталкиваются два воззрения, порожденных совершенно различным душевным складом. Грек мыслил еще в том направлении, которое было характерно для Греции в период между Платоном и Аристотелем. В Платоне еще жило нечто от прамудрости Древнего Востока, где — по крайней мере, в древние времена — и обреталась прамудрость, постепенно приходившая в упадок. А затем — как бы в ускоренной метаморфозе — возникает аристотелизм, который, в сущности, предполагает совершенно другой душевный склад, нежели платоновский. Аристотелизм вносит в развитие человечества некий совершенно новый элемент. И если проследить дальнейшее развитие аристотелизма, то он, в свою очередь, принимает разные формы, проходит различные метаморфозы, не утрачивая при этом своей изначальной основы. Мы видим затем, что у грека в его диспуте с Алкуином снова оживает платонизм как древнее наследие, а у Акуина уже присутствует аристотелизм. И когда оба эти мужа попадают в поле нашего зрения, мы взираем на игру контрастов, которая разыгрывалась — уже на европейской почве — не столько между двумя мировоззрениями, сколько между разными душевными складами, — чем душенным складом, исток которого кроется еще в древних временах на Востоке, и тем, что пришел позднее (мы уже не встречаем его на Востоке — он всплывает в срединных областях цивилизованного мира). Впервые он встречается у Аристотеля в несколько приглушенной форме, ибо в том еще живет слишком много греческого. Но этот душевный склад развивается затем с особой силой в римской культуре, в пределах которой он уже подготавливался задолго до Аристотеля, да, собственно, и до Платона. Поэтому мы также видим, как на итальянском полуострове еще с VIII дохристианского столетия (параллельно тому, что на греческом полуострове продолжает жить как своего рода последний росток восточного склада души) подготавливается особая культура, хотя и проявляющаяся в мелких различиях с культурой греческой. И если мы вникнем в различие этих двух образов мысли, то обнаружим важный исторический импульс. Ибо то, что нашло свое выражение в различии этих двух образов мысли, позднее переходит в эмоциональную жизнь людей, в социальные установления и так далее.

9