Задумаемся о том, каким было мировоззрение жителей Востока прадревних времен и что затем нашло позднейшее выражение в платонизме и, собственно, даже в неоплатонизме. Это была высокодуховная культура, рожденная внутренним созерцанием, проявлявшимся преимущественно в образах, в имагинациях, но в образах, еще не проникнутых полнотой сознания, полнотой самосознания человека. Духовное, жившее в людях того времени, проявлялось в мощных образах — Веды и веданта представляют собой только слабый отголосок тех времен. Но все это наличествовало в форме сновидческого (прошу правильно меня понять и не путать с обычными сновидениями), пониженного сознания, и эта душенная жизнь не была просветлена тем, что живет в человеке, когда он отчетливо осознает свое «Я» и свое собственное существо. Восточный человек прекрасно сознавал, что его существо присутствовало еще до его рождения и что оно снова уходит после смерти в тот же самый духовный мир, в котором оно пребывало до рождения, до своего земного зачатия. Взор восточного человека был направлен на то, что многократно проходит через рождение и смерть. Но то внутреннее чувство, которое оживает в «я есмь» как таковом, восточному человеку было незнакомо. Оно было как бы размыто, как бы терялось в общей душевной жизни и не концентрировалось в одной - единственной точке, представляющей собой переживание «Я». Что же в таком случае созерцал восточный человек со своим инстинктивным видением?

10

Отличие душевного склада восточного человека от позднейших людей также может ощутить человек — может быть, подготовленный духовной наукой, — если он с пониманием погрузится в «Ареопагитики» — в те поразительные сочинения, которые приписываются Дионисию Ареопагиту (мне не хотелось бы сейчас касаться вопроса об их авторстве, я часто об этом говорил)^*. В них еще говорится о Ничто как о некой иной реальности, противоположной бытию внешнего мира, каким тот предстает обычному сознанию. Обсуждение этого Ничто продолжалось и в последующие времена. У Скотта Эригены^** , жившего при дворе Карла Лысого, еще встречаются отзвуки этого обсуждения, а   последний  отзвук  встречается  в  XV  столетии  у  Николая  Кузанского^*** .

^* «Ареопагитики» — сборник, состоящий из четырех трактатов и десяти писем на догматические темы, приписываемый священномученику Дионисию Ареопагиту (умер в 96 г.). Рудольф Штайнер часто указывал на то, что содержание упоминаемых после 553 г. писаний Дионисия Ареопагита фактически восходит к Дионисию, упоминаемому в «Деяниях апостолов» (17: 34). См. лекции Р. Штайнера от 17 и 25 марта 1907 г. в цикле «Мистерии Духа, Сына и Отца. Пасхальное размышление».

^** Иоганн Скотт, Эригена (примерно 810 - примерно 877) - один из крупнейших мыслителей Средневековья, переводчик Дионисия Ареопагита на латинский язык,

^*** Николай Кузанский (1401—1464) — крупнейший немецкий мыслитель XV в., философ, теолог, ученый, математик, церковно-политический деятель, кардинал.

11

Но затем то, что подразумевается под этим Ничто, которое можно обнаружить в дионисийских  «Ареопагитиках» и которое восточные люди воспринимали как нечто самоочевидное, угасает. Чем же было для восточных людей это Ничто?Это было для них некой реальностью. Восточный человек направлял свой взор на окружающий чувственный мир и говорил себе: этот чувственный мир простирается в пространстве и движется во времени, а ведь в обыденной жизни то, что простирается в пространстве и движется во времени, признается за Нечто.

12

Но то, что созерцал восточный человек, было для него той реальностью, которая проходит через рождения и смерти, — не тем, что содержится в пространстве, где имеются минералы, где развиваются растения, где передвигаются животные и где перемещается и действует человек как физическое существо; это было не тем, что происходит в том времени, в котором проявляется динамика наших представлений, чувств и волевых импульсов. Восточному человеку было совершенно очевидно, что людям надо выйти из того пространства, в котором присутствует и движется все физически - предметное, а также надлежит выйти из того потока времени, в котором проявляют свою активность наши душевные силы, расходуемые на обычную земную жизнь. Надо проникнуть в совсем иной мир — в тот мир, который по отношению к внешнему пространственно - временному бытию представляет собой Ничто, являясь, однако, чем-то реальным. Восточный человек испытывал в отношении феноменов нашего мира примерно то же, что европеец в лучшем случае испытывает в области своих финансовых калькуляций. Если у европейца, к примеру, есть 50 франков, значит, у него что-то есть. Если он потратил из них 25 франков, у него осталось только 25; если он потратит еще 15 франков, у него остается только 10; если же он потратит и эти, он остается ни с чем. Но если он продолжает тратить, то у него появляются и растут долги — 5, 10, 15, 25 франков долга. У него уже ничего нет, и тем не менее с ним остается нечто весьма реальное, когда при нем не просто пустой кошелек, но и 25 или 50 франков долга. В реальном мире сие означает нечто весьма существенное — иметь долги. В общей финансовой ситуации для человека эго большая разница — просто ничего не иметь или иметь 50 франков долга. Однако упомянутые 50 франков долга представляют собой столь же действенную силу в общем состоянии его финансовых дел, сколь и наличие 50 франков. В этой области европейцу приходится ощутить реальность долгов, так как в деловом мире наличие долгов вполне дает о себе знать. Собственные долги могут для должника представлять весьма ощутимую негативную величину, а для того, кому задолжали, — весьма ощутимую позитивную величину.

13

Таким образом, если распространить этот принцип не просто на отдельного индивида, а на весь мир, то всё, что противопоставляется наличности как нулевая величина, окажется чем - то весьма реальным. Восточный человек ощущал (и не потому, что вдавался в какие-то спекуляции, а потому, что имел воззрения, принуждавшие его так ощущать): с одной стороны, я переживаю пространство и время, а с другой - то, чего невозможно наблюдать в пространстве и времени, ибо это есть Ничто в отношении пространственных и временных феноменов, а также пространственных и временных свершений; это тоже реальность, но это реальность иная. То, что проникло в западную цивилизацию под руководством Рима, представляет собой всего лишь недоразумение: сотворение мира из Ничего, где под понятием «Ничто» подразумевается всего лишь нулевая величина. На Востоке, прародине этой концепции, мир возникает не из ничего, а из того рода реальности, на которую я вам указывал. И отзвук того, что пронизывало весь восточный образ мысли до Платона включительно, того, что было импульсом вечности для древних воззрений, присутствовал в душе упомянутого грека, жившего при дворе Карла Великого и дискутировавшего с Алкуином. Душа же теолога Алкуина отвергала такое духовное мироустройство, внешним выражением которого было признание людьми Востока Ничто. И когда грек говорил о смерти (причина которой коренилась в этом духовном мироустройстве) как о чем - то реальном, Алкуин мог только возразить, что смерть - это Ничто, потому ей и не требуется никакого выкупа.

14

Вы видите, как противоположность между древним восточным образом мысли, свойственным в том числе и Платону, и последующим, впервые проявившимся у Аристотеля, находит свое выражение в этом примечательном моменте истории, когда Алкуин дискутировал с греком при дворе Карла Великого. Ибо что, собственно, проникло в европейскую цивилизацию постплатоновских времен именно благодаря распространению римского начала? Проник образ мысли, преимущественно направленный на то, что переживает человек между рождением и смертью. Душевный склад человека, сосредоточенного главным образом на том, что он переживает между рождением и смертью, - это есть логический, логико-юридический, юридически-диалектический образ мыслей. На Востоке вообще не было логико-диалектического образа мысли, и тем паче — юридического. Запад же внес в восточный образ мысли логико-юридический элемент, изменив наше мышление настолько, что даже религиозные переживания и представления мы стали выражать в юридических понятиях. Так, в Сикстинской капелле в Риме нас встречает картина, принадлежащая кисти великого мастера Микеланжело, на которой Христос изображен мировым судьей, выносящим вердикт о добре и зле.

15