Но как же в целом обстоит дело с этим четвертым греко-латинским послеатлантическим периодом культуры? Видите ли только спорадически стало возможным воспринимать воспоминания о жизни до рождения. Но все-таки эта возможность еще существовала и именно во времена древней Греции вполне отчетливо кое-что знали о переживаниях до рождения. Сегодня человек бесконечно горд силой своей мысли, хотя с помощью этой силы он может ужасно мало что понимать. Сегодняшняя игра мысли  – это объект, которым нужно поменьше гордиться, ибо ее способности крайне ограничены. Сила мысли, которой, например, обладали греки, была совсем другой природы. Она была такой, что когда человек проходил через рождение, образы пережитого в духовном мире в определенной степени терялись, но оставалась та сила мысли, которой человек пользовался до рождения, помогавшая с  этим образом (до рождения) связать разумный смысл. В этом именно состоит особенность греческого мышления; оно было совершенно отличным от современного так называемого нормального мышления. Ибо это греческое мышление таково, что с его помощью научались перерабатывать имагинации, получаемые до рождения. О самих этих имагинациях человек мало что помнил, но существенное, что при этом оставалось, была проницательность, которой человек пользовался до рождения, чтобы не потеряться в мире, который он воспринимал в имагинациях. И самым существенным в эту четвертую послеатлантическую культуру, которая, как вы знаете, длилась до XV столетия, было то, что в ее ходе убывала сила мысли. Теперь, в V-ой культурной эпохе, наша задача состоит в том, чтобы снова развить эту силу мысли. Мы должны ее постепенно развить из лепета естественнонаучного мировоззрения. Сейчас мы вначале этого пути. Итак, если IV-я послеатлантическая культура (747г. до Р.Х. – 1413 г. после Р.Х.) в середине которой лежит событие Голгофы, представляет собой постепенное убывание силы мысли, то с ее окончанием началось постепенное убывание силы мысли, то с ее окончанием началось постепенное усиление этой силы мысли, которая в III-м тысячелетии снова достигнет достойной высоты. Сегодняшней же силой мысли человеку не следует особенно гордиться. Во многих случаях она убывает до сих пор. Кому удалось более или менее удержать наследие прежней силы мысли, тот еще был в состоянии проскользнуть как-то в гностические образы. Они, конечно, уже не обладали той отчетливостью, что была присуща им, например, в Египте или Вавилоне, но еще несли в себе силу мысли, которая затем иссякла. Все это имело место в первые христианские столетия.

22

Когда произошла Мистерия Голгофы, родилось Христианство. Убывающая силы мысли, которая на Востоке еще была очень живой и была перенята затем Грецией, искала возможностей понять это событие.

23

Римляне обладали очень незначительным пониманием его. Но эта сила мысли искала возможности понять событие Голгофы с точки зрения мышления, которое имеет место до рождения, с точки зрения мышления духовных миров. И происходит нечто особенное: это гностическое мышление становится перед Мистерией Голгофы. Давайте посмотрим на гностические учения о Мистерии Голгофы, на те учения, что кажутся столь ужасными для сегодняшних христианских теологов: эти учения на основе древнего атавистического ясновидения, еще пронизанного былой силой мысли, говорят много величественного, грандиозного о Христе, что сегодня считается ересью, ужасной ересью Лишь постепенно, мало-помалу, исчезает эта способность гностического мышления. Мы встречаем ее еще у Манеса (215-276) в III-ем тысячелетии, затем она прослеживается у катаров – явных еретиков с точки зрения католиков – и все это время живет величественное, грандиозное постижение Мистерии Голгофы. Но все это, в то же время, тает в первые столетия и заменяется ограниченным, как можно менее связанным с мышлением, взглядом на  Мистерию Голгофы. Обе тенденции борются между собой: гностические учения, желающие постигать Мистерию Голгофы с помощью могущественного духовного мышления, и то другое, что считается лишь с тем, что должно прийти, но ничего еще нет, а именно, с лишенным остроты мышлением, способным поэтому абстрактно, так мало, как это только возможно, понимать Мистерию Голгофы. Тайна Голгофы, космическая тайна, сводится к нескольким изречениям, образующим начало Евангелия от Иоанна, изречениям о Логосе, о Его вступлении в мир и о Его дальнейшей судьбе в мире – в них содержится минимум понятий, поскольку следует считаться со слабеющим мышлением.

24

Таким образом, вы видите, как догорает гностическое постижение Христианства, как восходит другое его постижение, допускающее минимум понятий. При этом одно, естественно, переходит в другое. Такие понятия, как догмат о Троице и другие, они взяты из гностических воззрений, доведены до степени абстракций и употребляются в понятийных оболочках. Но действительно живое пребывает в борьбе между бесконечно гениальным гностическим постижением Мистерии Голгофы и тем другим, что работает с возможно меньшим объемом понятий и хочет считаться с тем фактом, что с XV-го столетия древняя унаследованная сила мысли убывает и живет в примитивных воззрениях на природу, которые имеют место в естествознании. Вы можете это изучить этап за этапом, вы можете это изучить во внутренней душевной борьбе, если познакомитесь с Августином, который в юности имел связь с гностическим Манихейством, но не мог этого переварить и тогда обратился к так называемой простоте, к примитивным понятиям. Эти понятия становились все примитивнее и примитивнее. Но от Августина исходит также первый рассветный луч того, что должно теперь быть вновь выработано: познание, исходящее из человека, из конкретного человека. В древние гностические времена пытались исходить из мира и идти к человеку. Но теперь следует исходить из человека и через познание человека вновь приобретать знание о мире. В будущем будут идти от человека к Космосу, в древние времена от Космоса шли к человеку. Некоторое время тому назад я уже говорил об этом, что следует увидеть этот первый рассветный луч. Вы находит его, например, в исповедании Августина, хотя еще в совершенно хаотическом виде. Главное тут заключается в том, что человечество все  более и более оказывалось неспособным воспринять то, что в форме имагинативной мудрости переживалось древними, действовало в гнозисе, который затем покинула проницательная сила мышления, которой еще владели древние греки. Так что в греческой мудрости многое, пусть будучи увязанным в абстрактные понятия, действовало таким образом, что люди владели идеями, которые, собственно, можно понять лишь с точки зрения духовного мира. Затем это прекратилось – люди больше не могли понимать духовный мир с помощью идей, которые дотлевали.

25