Вдумчивое же рассмотрение развития европейской теологии – такого, правда, в действительности почти не существует – оказывается во многом довольно сомнительным предприятием. Так, например, когда хотят понять развитие христианской догматики таким,  каким оно было в действительности, приходят к выводу, что эта догматика коренится в чем-то ином, чем простой произвол или тому подобное. В сущности все догмы основываются на гнозисе. При этом отброшено все живое в гнозисе и на нем построены абстрактные мысли и понятийные оболочки, так что их живой первоисточник распознать больше невозможно. Но этот живой источник – он находится в гнозисе.  Если вы исследуете гнозис духовнонаучно, т.е. таким,  каким он был в действительности, то для вас прольется свет на многие вещи, которые исторически были спрятаны противниками гнозиса. Тогда вы действительно скажете себе: Гнозис, по сути дела, является распространенным на все, очень конкретным, построенным на атавистическом ясновидении мировоззрением древних времен, остатки которого имелись в первой послеатлантической культуре, в меньшей степени – во второй. Последние остатки этого древнего ясновидения были переработаны в удивительную систему понятий гнозиса, которая была исключительно образной. Кто исследует гнозис с этого времени, тот имеет в своем распоряжении лишь отрывочные исторические свидетельства, в большей степени сохранившиеся в  языческом гнозисе, чем в Христианском, и он находит тогда, что этот гнозис содержал в себе поистине удивительные сокровища мудрости, мудрости, которая пребывала в мире и о которой теперь ничего не хотят знать. Так что нет ничего удивительного в том, когда доброжелательные люди ничего не могут поделать с древним гнозисом. Например, такой человек, как Лейпцигский профессор Иеремия и хотел бы как-то войти в эти вещи, но он не может составить себе никакого представления о том, что представляют собой эти древние понятия, к чему они относятся, когда, например, говорится о таком духовном существе как Ялдабаоф, который высокомерно притязал на господство над миром и его мать увещевала его и т.д. Такие могущественные образы сияют из исторических хранилищ, образы подобные этому Ялдабаофу, который говорит: Я есть Бог-Отец, надо мной нет никого. А мать возражает ему: Не лги, над тобой всеобщий Отец, первый человек и Сын Человеческий. –  Тогда, как рассказывается далее, позвал  Ялдабаоф шесть своих помощников и сказал: Сотворим человека по нашему образу и подобию.

18

Перед вами примечательный диалог между Ялдабаофом и его матерью, а затем шестью помощниками, которые приходят к заключению: Сотворим человека по нашему подобию. Но такие образы, такие имагинации, которые совершенно наглядны, они широко и многочисленно пребывали там, где господствовал гнозис. В Ветхом Завете мы имеем лишь остатки, те остатки, которые сохранило иудейское предание, остатки грандиозных образов, пребывающих в древнем гнозисе, жившем на Востоке, лучи которого пришли на Запад и которые в III-IV столетии уже дотлевали, но затем еще действовали у Вальдензеров и Катаров, но в тлеющем виде.

19

Становится ясно, что в первые христианские столетия в душах людей жили не просто представления, которые теперь живут у католиков, но были живы отзвуки могущественного мира образов гнозиса, о чем современные люди не имеют никакого понятия. Все выглядит совершенно по-иному, когда оглядываются на то, что в душах первых веков Христианства внутри европейских цивилизованных стран все выглядит бесконечно иначе, чем когда заглядывают в книги, в которых об этом написано всемирно известными церковными теологами и им подобными учеными. Ибо из этих книг выпадает все, что было живым в столь могучих, грандиозных образах, относящихся, как было сказано, к миру, о котором люди ныне не имеют никакого представления. Поэтому образованный, в смысле современной учености, человек не знает, как поступить с этими понятиями, которые дошли до него. И он не знает, для чего нужны Ялдабаоф, его мать и шесть помощников. Они для него лишь слова, словесные оболочки, он не знает, к чему они относятся. И менее того знает он, как люди однажды пришли к ним, как они образовали эти представления. Поэтому современному человеку не остается ничего иного, как сказать: Ну эти древние жители Востока, у них была сильно развита фантазия, они все представляли фантастически!  И можно только удивляться, что эти господа совершенно не чувствуют, насколько мало фантазии содержала самая элементарная жизнь человека, сколь незначительную роль играла фантазия, например, даже у простых земледельцев. От этого незнания чрезвычайно страдают мифологи (исследователи мифов).Именно они придумали, что простые люди преобразовывали плывущие облака, взбудораженные ветром, во всевозможных фантастических существ и т.п. Люди совершенно не представляют себе, как выглядели душевно те, кому они все это приписывают, как далеко те были от поэтизирования подобного рода по своему самому глубочайшему существу. Фантазия господствует только в кругах мифологов, ученых, которые все это измышляют. Вот это действительно фантазия.

20

То, что ныне придумали назвать источником мифологии и тому подобного, есть просто заблуждение. И сегодня просто не знают, к чему, собственно относятся слова и понятия, о которых тогда говорилось. Несомненно, я мог бы сказать, точные указания, как  следует понимать вещи, больше совершенно не принимаются во внимание. Платон совершенно точно указывал людям на то, что человек, когда он живет здесь, в физическом теле, вспоминает кое о чем из того, что он пережил перед физическим бытием, в духовном мире. Но с этой платоновской памятью современные философы не знают, что делать. Представляют дело так, будто бы Платон немного фантазирует. Тогда как в действительности Платон еще осознает, что греческая душа была предрасположена, хотя обладала уже последними остатками этой предрасположенности, – развивать в себе нечто пережитое до рождения, в духовном мире. Кто между рождением и смертью воспринимает только в физическом теле и восприятия перерабатывает современным рассудком, тот никакого разумного смысла может связать с высказыванием, которое не может быть постигнуто в физическом теле между рождением и смертью, но лишь между смертью и новым рождением, которое переживается до того, как человек родился.  В том мире были люди, которые могли говорить о Ялдабаофе, который восстал высокомерно, которого мать увещевала и который призвал шестерых помощников. Для людей, находящихся между смертью и новым рождением подобная истина столь же реальна, как здесь для людей в теле реальны растения, животные, минералы и другие люди. И гнозис открывал то, что при рождении бралось с собой в физический мир. И в определенной степени человек мог это делать до египетско-халдейской эпохи, до VIII столетия до Р.Х., приносить много пережитого с собой из времени, лежащего между смертью и новым рождением. То, что тогда приносилось с собой, облекалось в понятия и идеи, и это есть гнозис. Он жил  затем далее в греко-латинскую эпоху, где это воспринималось уже не непосредственно, а как наследие жило в идеях, происхождение которых сознавали лишь избранные, как Платон, в меньшей степени Аристотель; Сократ также это сознавал и именно за это знание заплатил жизнью. Так следует искать происхождение гнозиса.

21