***

 «Бог был моей первой мыслью, разум - второй, человек является моей третьей и последней мыслью». Так описывает Фейербах путь, который он прошёл от верующего до приверженца Гегеля, а затем к собственному мировоззрению. То же самое мог бы сказать о себе мыслитель, который в 1835г. опубликовал одну из наиболее действенных книг девятнадцатого столетия, «Жизнь Иисуса». Это был Давид Фридрих Штраус (1808-1874гг.). Фейербах исходил из исследования человеческой души и нашёл, что она обладает стремлением вынести, спроецировать своё собственное существо в мир и почитать его в качестве божественного Первосущества. Он ищет психологического объяснения возникновения понятия о Боге. В основе воззрений Штрауса лежит подобная цель, но он в отличие от Фейербаха не идёт путём психологии, но исследует историю. Он поставил в центр своих рассуждений понятие Бога, но не во всеобщем, всеобъемлющем смысле, как это делал Фейербах, а взяв христианское понятие Богочеловека Иисуса. Он хотел показать, как человечество в ходе истории пришло к этому представлению. Убеждением мировоззрения Гегеля было то, что в человеческом духе раскрывается божественное Первосущетво. Штраус тоже воспринял это убеждение. Но в отдельном человеке, по его мнению, божественная идея во всем своём совершенстве реализоваться не может. Индивидуальный, отдельный человек есть всегда лишь несовершенный оттиск божественного духа. То, что одному человеку недостаёт до совершенства, имеет другой. Если посмотреть на человеческий род целом, в нём можно обнаружить все совершенства, присущие божественному, но разделённые на множество индивидуумов. Человеческий род в целом является тем самым Богом, облечённым в плоть, Богочеловеком. Таково, по мнению Штрауса, понятие мыслителя об Иисусе. С этой точки зрения Штраус выступал с критикой христианского понятия о Богочеловеке. То, что в мысли распределено на весь человеческий род, христианство влагает в одну личность, которая единожды должна была существовать в ходе истории. « Будучи помыслены в одном индивидууме, в одном Богочеловеке, свойства и функции, которые церковное учение приписывают Христу, противоречат друг другу: в идее [человеческого] рода они согласуются друг с другом». Опираясь на тщательное исследование исторических основ Евангелия, Штраус пытается доказать, что представления христианства являются плодом религиозной фантазии. Они, хотя и смутно, предчувствуют религиозную истину, что человеческий род является Богочеловеком, но облекают её не в ясные понятия, а в поэтический образ, выражают её мифологически. История Сына Человеческого представляется Штраусу мифом, в котором идея человечества была поэтически оформлена задолго до того, как была познана мышлением в форме чистой мысли. С этой точки зрения получают объяснение все чудеса христианской религии; при этом не приходится прибегать к часто принятому ранее тривиальному пониманию, которое все чудеса рассматривало как намеренный обман или ложь, которую основатели религии должны были, якобы, использовать, чтобы произвести впечатление своим учением, или как выдумку Апостолов для той же самой цели. Тем самым устранялся и другое воззрение, которое хотело видеть в чудесах всевозможные природные процессы. Чудеса представлялись как поэтическое облачение действительных истин. Как человечество от своих конечных интересов, от повседневной жизни поднимается к бесконечному, к познанию божественных истины и разума, представлено в мифе в образе умирающего и воскресающего Спасителя. Конечное умирает, чтобы воскреснуть как бесконечное.

6

В мифе древних народов надо видеть остаточное выражение образного представления древности, из которого развивалась мыслительная жизнь. Ощущение этого факта оживает в девятнадцатом столетии у такой личности как Штраус. Он хочет ориентироваться в поступательном развитии и значении мыслительной жизни, когда углубляется в связь мировоззрения с мифологическим мышлением исторического периода. Он хочет узнать, как в новейшем мировоззрении еще продолжает действовать мифотворческий образ представлений. В то же самое время он хочет человеческое самосознание привязать к некому существу, находящемуся вне отдельной личности, представляя при этом человечество в целом как воплощение Божества. Тем самым он наделяет отдельную человеческую душу опорой во всечеловеческой душе, которая раскрывается в ходе исторического становления.

7

Еще более радикально подходит Штраус к делу в своей появившейся в период 1840-1841гг. книге «Христианское вероучение в его историческом развитии и в его борьбе с современной наукой». Здесь его занимает вопрос разложения христианских догматов из их поэтической формы на мыслительные истины, лежащие в их основе. Он отмечает несовместимость современного сознания с тем сознанием, которое придерживается древних, образно-мифических изображений истины. «Таким образом, пусть верующий позволит познающему спокойно идти своим путём, как этот последний поступает по отношению к первому. Мы предоставляем им их веру, так пусть и они предоставят нам нашу философию; если же чрезмерно благочестивым удастся отлучить нас от своей церкви, то мы расценим это как достижение. Фальшивых попыток к примирению было сделано теперь достаточно; дальнейшее может вести лишь к углублению противоречий». Взгляды Штрауса привели к невероятному душевному возбуждению. Горько было чувствовать, что современное мировоззрение более не в состоянии довольствоваться религиозными представлениями, принимая их всеобщность, но что оно, вооружившись всеми научными средствами исторического исследования, хотело бы устранить «непоследовательность» этих религиозных представлений, о которой Лихтенберг сказал однажды: она состоит в том, что человеческая натура подчинилась игу всего лишь одной Библии (книги). «Нельзя - продолжает он - придумать ничего более страшного; один этот пример показывает, насколько беспомощным творением является человек in concreto, - я имею в виду - заключённый в этот двуногий фиал из земли, воды и соли. Возможно, если когда-либо разум воздвиг бы себе деспотический трон, то человек всерьёз захотевший опровергнуть систему Коперника, основываясь на авторитете какой-то книги, был бы повешен. Если в какой-то книге пишут, что она от Бога, это еще не доказательство, что она от Бога; однако несомненно, что наш разум от Бога, что бы не подразумевали под словом Бог. – Разум карает там, где он царит, но карает лишь естественными последствиями преступления или поучением, если только поучение можно называть карой». Штраус потерял место репетитора в семинарии в Тюбингене из-за сочинения «Жизнь Иисуса»; когда же затем он занял место профессора теологии в Цюрихском университете, сельские жители явились туда с цепами, чтобы помешать разрушителю мифа и добиться его отставки.

8

Выйти далеко за пределы поставленной себе Штраусом цели - в критике старого мировоззрения с точки зрения нового - удалось другому мыслителю, Бруно Бауэру. Фейербах был представителем воззрения, по которому существо человека есть в то же время его высшее существо, а всякое иное, ещё более высшее, есть лишь иллюзия, созданная им по своему образу и подобию и поставленная им самим над собой; это воззрение мы встречаем и у Бруно Бауэра, но в гротескной форме. Выражения, в которых он описывает, как человеческое «я» пришло к созданию своего иллюзорного противообраза, показывают, что они продиктованы не стремлением к пониманию религиозного сознания, как у Штрауса, но радостью разрушителя. Он говорит: «Всепоглощающее «я» испугалось самого себя; оно не отважилось признать себя в качестве Всего, в качестве самой всеобщей силы, то есть, сохранило религиозный дух и завершило отчуждение от себя тем, что свою всеобщую силу противопоставило самому себе как чужую силу; в страхе и дрожи перед этой силой оно работало ради своей сохранности и блаженства». Бруно Бауэр представляет собой личность, которая начинает пробовать своё темпераментное мышление на всём, что существует. То, что мышление призвано проникать в суть вещей, он как своё убеждение перенял из мировоззрения Гегеля. Однако у него, в отличие от Гегеля нет задатков, чтобы дать мышлению результативно изживать себя в мыслительном построении. Его мышление непродуктивно, но критично. Он почувствовал бы себя ограниченным одной определённой мыслью, одной позитивной идеей. Он не хочет, как это делал Гегель, базировать критическую силу мышления, исходя из одной мысли, как из определённого исходного пункта. «Критика - с одной стороны - есть последнее деяние определённой философии, которая должна освободиться от позитивной определённости, ещё ограничивающей её истинную всеобщность; поэтому критика - с другой стороны - есть предпосылка, без которой эта философия не может подняться к последней всеобщности самосознания». Таково вероисповедание сочинения «Критика мировоззрения»; этого вероисповедания придерживался Бруно Бауэр. «Критика» не верит в мысли, идеи, но только в мышление. «Только теперь человек найден» - торжествует Бауэр. Ибо человек ничем больше не связан, как только своим мышлением. Человеческое состоит не в том, чтобы отдавать себя чему-то вне человеческому, а в том, чтобы перерабатывать всё в горниле мышления. Не отображением другого существа должен быть человек, но, прежде всего «человеком», а достичь этого он может, только становясь им с помощью своего мышления. Мыслящий человек есть истинный человек. Не что-либо внешнее, не религия, право, государство и т.д. может сделать человека человеком, но только одно мышление. В Бауэре выступает бессилье мышления, которое хочет, но не может достигнуть самосознания.

9