***

Фейербах указывает на Георга Христофора Лихтенберга, умершего в 1799г. мыслителя, которого со многими его идеями следует рассматривать как предшественника мировоззрения, открытого мыслящими умами подобными Фейербаху. Его побуждающие представле5ния не сделались плодотворными для девятнадцатого столетия только потому, что затмевающие всё остальное, мощные мыслительные построения Фихте, Шеллинга, Гегеля так заполонили собой мыслительную эволюцию, что те афористические молнии идей, даже столь яркие, как они были у Лихтенберга, остались без внимания. Достаточно только вспомнить отдельные выражения этого значительнейшего человека, чтобы показать, как его дух снова оживает в мыслительном потоке, идущем от Фейербаха. «Бог создал человека по своему образу и подобию – означает, что человек по своему образу и подобию создал Бога». Наш мир станет настолько утончённым, что верить в Бога будет столь же смешно, как сегодня верить в привидения». Разве наше понятие о Боге есть нечто иное, как не олицетворённая непостижимость?» «Представление, которое мы составляем себе о душе очень похоже на представление о магните в земле. Это всего лишь образ. Думать обо всём в этой форме есть прирожденное средство познания, свойственное человеку». «Вместо того, чтобы говорить: мир отражается в нас, нам следовало бы гораздо чаще говорить: наш разум отражается в мире. Иначе мы не можем, мы должны познать в мире порядок и мудрое руководство, это следует из организации нашей мыслительной силы. Однако отсюда вовсе не следует, что нечто, признаваемое нами за необходимость, является действительным…. итак, на этом основании …нельзя доказать Бога». «Мы осознаём некоторые представления, которые зависят не от нас; другие же, как мы, по крайней мере, думаем, от нас зависят; где же граница? Единственное, что мы знаем, это существование наших ощущений, представлений и мыслей. «Оно мыслит» - вот что следовало бы сказать, подобно тому, как говорят «оно блистает молнией». Если бы Лихтенберг с подобными мыслительными задатками был способен создать гармоничное мировоззрение, он не остался бы без внимания, как это произошло на самом деле. Для создания мировоззрения требуются не только духовные преимущества, которыми он обладал, но и способность всесторонне разрабатывать и пластически замыкать в единое целое идеи в их связи. Этой способностью он не обладал. Его духовное превосходство обнаруживается на примере прекрасного суждения об отношении Канта к своим современникам: «Я полагаю, что подобно приверженцам Канта, которые упрекают его противников в том, что те его не понимают, многие считают, что Кант прав, поскольку они-то его понимают. Образ мыслей Канта нов и очень отличается от обычного; поняв его однажды, человек склонен считать этот образ мыслей правильным, тем более, что последний имеет столь много приверженцев. Однако при этом следует иметь в виду, что такое понимание еще не даёт повода считать само учение правильным. Я полагаю, что большинство на радостях, что им удалось понять столь абстрактную и тёмно составленную систему, верят в то же самое время в её доказательность». – Насколько ощутимо духовное родство Людвига Фейербаха с Лихтенбергом станет особенно показательным, если сравнить, какие точки зрения занимали оба мыслителя, рассматривая отношение их мировоззрения к практической жизни. Лекции, прочитанные Фейербахом некоторому числу студентов зимой 1848г. «О сущности религии» заканчиваются словами: «Я хочу только, чтобы не оказалась упущенной из вида поставленная мною и высказанная на первом занятии задача, а именно - сделать вас из друзей Бога друзьями человека, из верующих - мыслителями, из молящихся – работающих, из кандидатов потустороннего – студентов посюстороннего, из христиан, которые, следуя своему исповеданию и признанию являются «полу животными, полу ангелами» сделать цельных людей». Тот, кто поступает подобно Фейербаху, ставя всё мировоззрение на основу познаний о природе и человеке, должен также и в моральной области отказаться от всех задач и обязанностей, которые вытекают из иных источников, нежели из природных задатков человека, или имеющих цель иную, нежели та, которая целиком ориентирована на воспринимаемый мир. «Моё право состоит в моём законно признанном стремлении к счастливому благополучию; мой долг, который мне приходится признать - стремление к счастливому благополучию других». Позволением к действию для меня становится не созерцание потустороннего, но рассмотрение посюстороннего. Сколько сил трачу я на выполнение какой-либо задачи из области потустороннего, столько же сил отвлекаю я от моих способностей в посюстороннем, единственно к которому я определён. Вот почему Людвиг Фейербах требует «Концентрации на посюстороннем». В сочинениях Лихтенберга мы тоже можем прочесть похожие слова. Но именно они частично содержат в себе то, что показывает, сколь мало способен мыслитель проследить свои идеи вплоть до последних выводов, если он не в состоянии гармонизировать в себе свои идеи. Хотя Лихтенберг и требует концентрации на посюстороннем, но требование это у него всё еще проникнуто представлениями, нацеленными по ту сторону. «Я полагаю, что очень многие люди ради своего небесного поприща забывают о земном. Я должен думать, что человек поступил бы наиболее мудро, если бы небесное поприще он оставил на своём месте. Тогда как мы, будучи поставлены на своё место каким-то мудрым существом, - в чём нет сомнения - в этой ситуации станем делать наилучшее, а не ослепляться откровениями. То, что надо знать человеку для его счастья и благополучия, он знает помимо всяких прочих откровений, из того, чем он обладает естественным образом». Для истории мировоззренческой эволюции такие сравнения, как между Лихтенбергом и Фейербахом, имеют значение. Эти сравнения показывают прогресс, достигнутый мыслящими умами, ибо на таких сравнениях мы узнаём, насколько временной период лежащий между ними содействовал такому прогрессу. Фейербах прошёл через мировоззрение Гегеля; из него он извлёк силы, чтобы всесторонне построить свои противоположные воззрения. Его уже не затрудняет вопрос Канта; действительно ли мы имеем право приписывать реальное существование воспринимаемому миру, или этот мир существует только как наше представление? Кто утверждает последнее, мог бы все движущие человека силы переложить в некий истинный мир, лежащий по ту сторону представления. Наряду с природным миропорядком он должен признавать сверх природный, как это делает Кант. Однако тот, кто в смысле Фейербаха объявляет воспринимаемое действительным, должен отрицать всякий сверх природный миропорядок. Для него не существует никакого происходящего откуда-то из потустороннего категорического императива; для него существует только те обязанности, которые заданы естественными побуждениями и целями человека.

3

Чтобы построить мировоззрение, настолько противоречащее мировоззрению Гегеля, как это получилось у Фейербаха, была необходима личность настолько же отличная от Гегеля, как был отличен от него Фейербах. Посреди суеты современной ему жизни Гегель чувствовал себя хорошо. Господствовать своим философским духом над мирскими порывами - было для него прекрасной задачей. Когда он захотел освободиться от своей педагогической деятельности в Гейдельберге, чтобы перебраться в Пруссию, он в своём прошении об отставке ясно даёт понять, что его привлекает перспектива когда-нибудь отыскать такой круг деятельности, где бы он не был ограничен одним только преподаванием, но имел бы возможность заняться практической деятельностью. «Большое значение для него приобретала приятная перспектива; при случае перейти от щекотливой функции преподавать философию в университете к иной деятельности, где он мог бы найти себе применение». Кто имеет подобное умонастроение, должен примириться с формой практической жизни, принятой в его время. Он должен находить разумными пропитывающие её идеи. Лишь отсюда может он черпать вдохновение, чтобы принимать участие в её построении. Фейербах по отношению к жизни своего времени был настроен недружелюбно. Тишина уединения была для него милее, чем суета современной жизни. Об этом он говорит совершенно ясно: «Мне никогда не удастся примириться с городской жизнью. Время от времени посещать город, чтобы преподавать там было бы хорошо для меня, – учитывая впечатления,… о которых я здесь уже говорил - это даже было бы моим долгом; но затем я должен снова возвращаться в сельское уединение, чтобы здесь на лоне природы учиться и отдыхать….Моя ближайшая задача – сообразно пожеланиям моих слушателей - подготавливать к печати мои лекции или бумаги отца». Фейербах полагал, что из своего уединения он сможет лучше судить о том, что в формах реальной жизни не естественно, не натурально, а внесено в неё из-за человеческих иллюзий. Очищение жизни от иллюзий – вот что он рассматривал как свою задачу. Ради этого он должен был стоять как можно дальше от этой жизни в иллюзиях. Он искал истинной жизни; но в тех формах, которые приняла жизнь благодаря культуре эпохи, он не находил её. Насколько честно он относился к «Концентрации на посюстороннем», показывает его высказывание по поводу мартовской революции. Он считал её непродуктивной, поскольку в её основе лежали представления, где еще продолжала жить старая вера в потустороннее: «Мартовская революция была дитём христианской веры, пусть даже незаконным. Сторонники конституции верили, что Богу надо всего лишь сказать: да будет свобода! да будет право! и сразу же будут свобода и право; республиканцы полагали, что достаточно всего лишь захотеть республики, чтобы вызвать её к реальной жизни; они еще как бы верили в сотворение республики из ничего. Первые перенесли в область политики христианские волшебные слова, тогда как вторые – христианские волшебные дела, чудеса». Только личность, вообразившая, будто бы она несёт в себе ту гармонию жизни, в которой так нуждается человек, может, несмотря на глубокий разлад с действительностью, в котором жил Фейербах, воспевать этой действительности те гимны, которые воспевал он. Это мы слышим из следующих его слов: «При недостатке перспективы в потустороннее мне удаётся в посюстороннем – в жалком состоянии германской и европейской политики – сохранять жизнь и рассудок только потому, что современность я делаю объектом насмешки в духе Аристофана». Тем не менее, только такая индивидуальность могла искать в самом человеке все те силы, которые другие выводят из внешних сил.

4

Рождение мысли обусловило в греческом мировоззрении то, что человек больше не мог чувствовать себя сросшимся с миром, возможность чего давало ему древнее образное представление. Это было первой ступенью при образовании пропасти между человеком и миром. Следующая ступень знаменовалась развитием нового естественнонаучного образа мыслей. Это развитие полностью оторвало природу и человека друг от друга. По одну сторону должна была возникнуть картина природы, в которой нельзя было найти человека как духовно-душевное существо; по другую сторону должна была возникнуть идея человеческой души, которая не могла найти моста к природе. В природе находят закономерную необходимость. В её пределах нет места тому, что находится в человеческой душе: импульсу свободы, чувству жизни, коренящимся в духовном мире и не исчерпывающимися в чувственном бытии. Мыслящие умы, такие как Кант, находили только один выход: они полностью разделяли оба мира; в одном находилось познание природы, в другом - вера. Гёте, Шиллер, Фихте, Шеллинг, Гегель считали идею самосознающей души столь всеобъемлющей, что она казалась им коренящейся в некой высшей духовной природе, стоящей над природой и человеческой душой. В лице Фейербаха выступает ум, который, основываясь на картине мира, предоставленной новым естественнонаучным образом мышления, считает себя обязанным отказать человеческой душе во всём, что противоречило бы образу природы. Он делает человеческую душу членом природы. Это удаётся ему только потому, что он предварительно мысленно вычленил из неё то, что ему мешало признать её членом природы. Фихте, Шеллинг, Гегель рассматривали человеческую душу такой, как она есть; Фейербах же делает её такой, какая ему нужна для его картины мира. Вместе с ним выступает такой образ мыслей, который чувствует себя полностью подчинённым образу природы. Этот образ мыслей не может справиться с обеими частями современной картины мира: картиной природы и образом души; вот почему он проходит мимо одного из них, мимо образа души. Идея Вольфа о новообразавании придаёт картине природы плодотворные импульсы; Фейербах же использует эти импульсы для такой науки о духовном, которая может существовать, только совершенно игнорируя дух. Он является основателем мировоззренческого течения, которое беспомощно противостоит мощнейшему импульсу современной душевной жизни - живому самосознанию. В этом мировоззренческом течении этот импульс занимает такое место, что он не только признаётся непонятным, но и, ввиду непонятности, его лишают присущего ему образа, делая из него некий природный фактор, которым он в случае непредвзятого наблюдения не является.

5