***

Непредвзято и без предпосылок рассматривать «Человека», того, которого Фейербах объявлял высшим существом, о котором Бруно Бауэр утверждал, что он может быть найден только с помощью критического мировоззрения – такую задачу поставил себе Макс Штирнер (1806-1856гг.) в своей появившейся в 1845г. книге «Единичный и его собственность». Штирнер находит: «В сильном отчаянии Фейербах нападает на христианство во всём его объёме не для того, чтобы отбросить его, - о, нет! - а для того, чтобы притянуть его к себе, чтобы последним усилием совлечь его, давно желанное, вечно далёкое, с его неба и навеки соединить с собой. Разве это не отчаянная борьба не на жизнь, а на смерть, и в то же время разве это не христианская тоска и жажда потустороннего? Герой не хочет войти в потустороннее, а хочет притянуть его к себе и заставить сделаться «посюсторонним». И разве с тех пор весь мир не кричит - одни с большим, другие с меньшим сознанием - что главное - это то, что «здесь», что небо должно спуститься на землю и царство небесное осуществится уже здесь?» Штирнер противопоставляет воззрению Фейербаха резкое возражение: «Высшая существо есть, разумеется, существо человека, однако именно потому, что это его существо, а не он сам, то совершенно безразлично, видим ли мы это существо вне человека и рассматриваем в качестве «Бога», или же находим это существо в нём и называем «существом человека» или «Человеком». Я - ни Бог, ни тот «Человек», ни высшее существо, ни моё существо, и поэтому по сути всё равно, считаю ли я, что существо во мне или вне меня. Да, мы поистине всегда мыслим высшее существо в двух потусторонностях: во внутренней и во внешней одновременно, ибо «дух Божий», по христианскому воззрению, - есть также и «наш дух» и «живёт в нас». Он живёт на небе и живёт в нас; мы, бедные создания суть только его «обители», и если Фейербах разрушает еще и его небесное жилище и заставляет со всем скарбом переселиться в нас, в его земное жилище, мы будем уж слишком переполнены». Пока отдельное человеческое «я» устанавливает какую-либо силу, от которой оно чувствует себя зависимым, оно рассматривает себя не со своей точки зрения, но с точки зрения это посторонней силы. Не оно владеет собой, а эта сила владеет им. Религиозный человек говорит: есть божественное Первосущество, а его отображение есть человек. Им владеет его божественный прообраз. Гегельянец говорит: есть всеобщий мировой разум, который реализует себя в мире, чтобы достичь своей вершины в человеческом «я». Итак, мировой разум владеет «я». Фейербах говорит, что есть существо (сущность) человека, и каждый отдельный человек есть индивидуальное отображение этого существа. Следовательно, каждым отдельным человеком владеет «существо человечества». Ибо действительно существует лишь отдельный человек, а не «понятие человечества как рода», которое Фейербах ставит на место божественного существа. Если же отдельный человек ставит над собой «человека как род», то здесь он также теряет себя в иллюзии, как если бы он чувствовал себя в зависимости от некого личного Бога. Поэтому заповеди, которые христианин считает установленными от Бога и вследствие этого обязательными для себя, для Фейербаха становятся заповедями, существующими постольку, поскольку они соответствуют общей идее человека. Человек судит о своей нравственности и спрашивает себя: соответствуют ли мои поступки как отдельного человека тому, что согласно с существом всеобще человеческого? Ибо Фейербах говорит: «Если существо человека является высшим существом человека, то на практике высшим и первым законом должна быть любовь человека к человеку. Homo homini deus est. (Человек человеку – Бог). Этика… в себе и сама по себе есть божественная сила. Моральные отношения сами по себе являются истинными религиозными отношениями. Жизнь вообще, в своих существенных, субстанциональных отношениях имеет целиком божественную природу. Всё верное, истинное, доброе повсюду имеют свою спасительную основу в самих себе, в своих свойствах. Свята и будет свята дружба, свята собственность, свят брак, свято благополучие любого человека, но свято в себе и само по себе». Итак, существуют общечеловеческие силы, этика – одна из них. Она свята в себе и сама по себе; индивидуум должен подчиняться ей. Этот индивидуум не должен хотеть того, что он хочет из себя, но того, что соответствует смыслу святой этики. Этика владеет им. Штирнер характеризует этот взгляд: «На место Бога отдельной личности ставится Бог общий для всех, а именно «Человек»: «для всех нас наивысшее – быть Человеком. Но так как никто не способен быть полностью тем, что означает идея «Человек», то этот Человек остаётся для отдельного человека некой возвышенной потусторонностью, недостижимым высшим существом - Богом». Однако таким высшим существом является мышление, которое критическое мировоззрение делает Богом. Вот почему Штирнер не может остановиться на мышлении. «Критик боится стать догматиком или сформулировать догматические положения. Конечно, вследствие этого он превратился бы в свою противоположность, стал бы догматиком; он стал бы, насколько он был хорош как критик, настолько же плохим как догматик… «Только не догма!» - вот его догмат. Ибо критик стоит на одной и той же почве с догматиком, на почве мысли. Подобно последнему, он всегда исходит из какой-нибудь мысли, но отличается от него тем, что не консервирует принципиальную мысль в процессе осмысления, то есть не даёт ей стать стабильной. Он совершает только мыслительный процесс, противопоставляя его вере в мысль, признаёт только поступательное движение мысли в противоположность её неподвижности. Перед критикой не застрахована никакая мысль, ибо критика есть само мышление или сам мыслящий дух…Я не противник критики, то есть я не догматик, и зубы критика, которыми он раздирает догматика, меня не ранят. Был бы я «догматиком», я бы выше всего поставил догмат, то есть какую-либо мысль, идею, принцип и завершил бы это как «систематик», тем, что воздвиг бы систему, мыслительное строение. Если бы наоборот, я был критик, значит противник догматизма, то я вёл бы борьбу за свободное мышление против порабощающей мысли, защищал бы мышление против уже осмысленного. Но я не борец за какую-то мысль или за мышление…». Каждая мысль порождена индивидуальным «я» отдельного человека, даже если это мысль о собственном существе. И если человек полагает, что он познаёт своё собственное «я», хочет как-либо описать его в соответствии со своим существом, он уже делает это «я» зависимым от этого существа. Я могу выдумать то, что хочу: но как только я определяю себя понятийно, дефинирую, я делаю себя рабом того, что предоставляет мне понятие и определение. Гегель делал «я» проявлением разума, то есть он сделал его зависимым от разума. Но все подобные зависимости не могут устоять перед «я», ибо все они взяты именно из него. Таким образом, они держатся на том, что «я» обманывает себя. На самом деле оно независимо. Ибо всё, от чего оно должно зависеть, оно должно сначала само породить. Оно должно взять из себя нечто, для того, чтобы подобно «призраку» поставить над собой. «Человек, в твоей голове бродят привидения, ты слишком одержим! Ты слишком много вообразил себе и рисуешь себе целый мир богов, который будто бы существует для тебя, – царство духов, для которого ты, якобы призван, идеал, манящий тебя. Ты одержим навязчивой идеей!» Поистине, никакое мышление не может подступиться к тому, что живёт во мне как «я». Посредством моего мышления я могу входить во всё, и только перед моим «я» мне приходится остановиться. Его я не могу помыслить, его я могу только пережить. Я не есть воля; я не есть идея, и столь же мало являюсь я подобием Божества. Всё другие вещи я делаю себе понятными посредством моего мышления. Посредством «я» я живу. У меня нет необходимости дефинировать дальше, описывать; ибо я переживаю себя в каждый момент. Описывать мне надо только то, что я не переживаю непосредственно, что вне меня. Не имеет смысла, если я хочу себя самого, которого я всегда имею как вещь, понять ещё и как мысль, как идею. Если передо мной камень, то я стараюсь пояснить себе посредством моего мышления, что это камень. Что такое я сам, мне не нужно объяснять себе; ибо именно этим я живу. Штирнер отвечает на одно возражение против его книги: «Единственный – это слово, а относительно слова надо ведь что-то думать, слово должно иметь какое-то мыслительное содержание. Но Единственный – это слово, не содержащее мысли, мыслительного содержания у него нет. - Что же тогда является его содержанием, если это не мысль? Одно, которое не может повториться дважды, следовательно, не может быть выражено; ибо, если оно могло бы быть выражено, выражено действительно и полно, оно тем самым было бы повторено второй раз, «выражение» было бы таким повторением. – Поскольку содержание термина «Единственный» не имеет мыслительного содержания, постольку оно немыслимо и несказуемо; но поскольку оно несказуемо, эта завершенная фраза, в то же самое время не является фразой. - Только тогда, когда ты не высказываешь ничего, и ты был всего лишь назван, ты был признан как «ты». Поскольку о тебе было высказано нечто, ты уже признан как это нечто (человек, Бог, христианин и так далее). Но Единственный не высказывает ничего, ибо он есть всего лишь имя, высказывает лишь, что ты - это «ты», ничего иного, как то, что ты есть, что ты есть Единственное «Ты», что ты сам есть. Тем самым ты становишься предикатом, сказуемым, но в то же время неопределяемым, не имеющим назначения, не подлежащем закону, и так далее». (См. Афоризмы Штирнера, изданные Дж. Г. Макаем стр.116). Уже в 1842г. Штирнер в одной статье в «Рейнской газете» высказывался о «неверном принципе нашего воспитания и реализме», где говорит о том, что для него мышление, знание не может проникнуть к ядру личности. Вот почему он считает неправильным тот педагогический принцип, когда односторонним образом за центральное принимается не это личностное ядро, а знание. «Знание, не столь очищенное и концентрированное, чтобы увлечь волю, или, иными словами, знание, которое лишь отягощает меня, как некое имущество, скарб, вместо того, чтобы целиком и полностью сопутствовать мне, так, чтобы свободно движущееся «я», не будучи стеснено никаким волокущимся вслед имуществом, со свежим чувством проникало в мир; итак, такое знание, которое не стало личным, представляет собой слишком слабую подготовку к жизни…Если стремление нашего времени состоит в том, чтобы после обретения мыслительной свободы, довести последнюю до совершенства, благодаря чему она превратится в свободу воли, чтобы реализовать последнюю в качестве принципа новой эпохи, то конечной целью педагогики должно быть не знание, а порождённая знанием воля. А наглядным выражением того, к чему педагогика должна стремиться является: личный или свободный человек…. Как в некоторых других сферах, в педагогике не дают прорываться свободе, силам оппозиции не дают сказать и слова: желают покорности. Ставится целью лишь формальная и материальная дрессировка и, хотя из этого гуманистического зверинца выходят только учёные, только «полезные граждане», реалисты, ни те, ни другие, однако покорными людьми не становятся… Знание должно умереть, чтобы снова воскреснуть как воля, как свободная личность, ежедневно создающая себя заново». Только личность Единственного может служить источником того, что он делает. Нравственный долг не может быть заповедью, данной человеку откуда-либо, но целью, которую он сам себе поставил. Это иллюзия, если человек считает, что он делает нечто, следуя заповеди некой всеобщей священной этики. Он делает это, поскольку жизнь его собственного «я» побуждает его к этому. Я люблю своего ближнего не потому, что следую священной заповеди возлюбить ближнего, но потому, что моё «я» влечёт меня к ближнему. Я не обязан его любить; я хочу его любить. То, что люди хотели, они установили над собой в качестве заповедей. В этом пункте легче всего не понять Штирнера. Он ведь не отрицает моральных поступков. Он отрицает только моральные заповеди. То, как человек поступает, если он понимает себя правильно, само по себе задаёт моральный миропорядок. Моральные предписания для Штирнера - всего лишь призрак, навязчивая идея. Они обуздывают нечто, к чему сам по себе приходит человек, совершенно поддавшись своей природе. Абстрактный мыслитель, конечно, возразит: разве нет преступников? Разве позволительно им поступать так, как предписывает им их природа? Этот мыслитель предвидит всеобщий хаос, если моральные предписания потеряют для человека свою святость. Им Штирнер мог бы ответить так: Разве в природе нет болезней? Разве они не происходят по столь же вечным, железным законам, как и всё здоровое? И разве поэтому мы не может различать больного и здорового? Сколь мало разумному человеку придёт в голову считать больного здоровым потому, что тот произошёл по точно таким же природным законам, столь же мало хотелось бы Штирнеру считать аморальное моральным, оттого, что первое возникает так же как второе, если Единственный предоставлен самому себе. Но то, что отличает Штирнера от абстрактных мыслителей, есть его убеждённость в том, что в человеческой жизни, если Единственные (отдельные люди) предоставлены самим себе, моральное будет господствующим точно так же, как здоровое в природе. Он верит в нравственное благородство человеческой природы, в свободное развитие моральности из индивидуумов; ему кажется, что абстрактные мыслители в такое благородство не верят; поэтому он считает, что они принижают природу индивидуума, делая его рабом всеобщих заповедей, средств по надзору за человеческим поведением. Много злого и скверного должны иметь в глубине души эти «моральные люди», полагает Штирнер, которые настоятельно требуют моральных предписаний; у них, должно быть, совершенно нет любви, ибо ту любовь, которая должна была бы возникать в них как свободный порыв, они хотят приказать себе заповедью. Когда двадцать лет тому назад в одной серьёзной книге с упрёком говорилось: «Сочинение Макса Штирнера «Единственный и его собственность» разрушает дух и человечество, право и государство, истину и добродетель, как якобы, кумиры мыслительного рабства и свободно исповедует лозунг: «для меня нет ничего, превыше меня!»» (Генрих фон Трайчке, Германская история), то это есть всего лишь доказательство того, как может быть неправильно понят радикальный способ выражения, свойственный Штирнеру, перед глазами которого человеческий индивидуум предстаёт как нечто столь величественное, возвышенное, Единственное и свободное, что даже высокий полёт мыслительного мира не в силах его достичь. Во второй половине столетия Макс Штирнер был почти что забыт. Благодаря усилиям Джона Генри Макая, мы имеем сегодня картину его жизни и характера. В своей книге «Макс Штирнер, его жизнь и труды» (Берлин 1898г.) он проработал всё то, что предоставили ему многолетние исследования в качестве материала для характеристики, по его мнению, «наиболее смелого и последовательного мыслителя».

10

Как и другие мыслители нового времени, Штирнер встаёт перед фактом требующего понимания самосознающего «я». Другие ищут средства, чтобы понять это «я». Это понимание наталкивается на трудности, поскольку между картиной природы и картиной духовной жизни образовалась широкая пропасть. Всё это Штирнер оставляет без внимания. Он предстоит перед фактом самосознающего «я», и использует всё, что он может выразить, исключительно для того, чтобы указать на этот факт. Он хочет так говорить об «я», чтобы каждый сам смотрел на это «я», и никто не смог бы избежать этого рассматривания «я», говоря: «я» - это то, или иное. Штирнер хочет указать не на идею, не на мысль об «я», но на само живое «я», которое личность находит в себе.

11

Образ мыслей Штирнера является противоположным полюсом образа мыслей Гёте, Шиллера, Фихте, Шеллинга, Гегеля и как таковой есть явление, которое с известной необходимостью должно было выступить на новом этапе мировоззренческой эволюции. Перед духом Штирнера ярко выступил факт самосознающего «я». К любому мыслительному продукту он относился так, как мог бы отнестись мыслитель, желающий понять мир лишь посредством мысли, к мифической образной картине мира. Перед этим фактом для него исчезало всё остальное содержание мира, насколько это последнее указывало на связь с самосознающим «я». Он поставил самосознающее «я» в полностью изолированное положение.

12

Штирнер не чувствовал, что, поставив «я» в такое положение, он столкнётся с трудностями. Последующие десятилетия не проявили своего отношения к такой изолированной позиции «я». Ведь эти десятилетия были, прежде всего, заняты тем, чтобы создать картину природы под влиянием естественнонаучного образа мыслей. После того как Штирнер выявил одну сторону новейшего сознания - факт самосознающего «я», эпоха отвлекает свой взгляд от этого «я» и обращает свой взгляд туда, где найти это «я» нельзя - на картину мира.

13

Первая половина девятнадцатого века порождала свои мировоззрения из идеализма. Если при этом перебрасывался мост к естествознанию, что делали Шеллинг, Лоренц Окен (1779-1851гг.), Генрик Штеффенс (1773-1845гг.), то производилось это с точки зрения идеалистического мировоззрения и в интересах последнего. Время еще столь мало созрело для того, чтобы естественнонаучные мысли сделать плодотворными для мировоззрения, что даже гениальные воззрения Жана Ламарка об эволюции наиболее совершенных организмов из простейших, полностью осталась без внимания, и что когда Жоффруа де Сент Гиллар, высказал, дискутируя в 1830г. с Гувером, мысль о всеобщем природном родстве всех организмов, потребовался гений Гёте, чтобы оценить перспективность этой идеи. Изобилье естественнонаучных результатов, которое принесла первая половина столетия, только поставило перед мировоззренческой эволюцией новые мировые загадки, а именно, после того как само понимание природы открыло Чарльзу Дарвину в 1859г. новые перспективы для познания мира живых существ.

14