***

 «Жизнь рискованная вещь; я взялся дополнять свою размышлением о ней» Эти слова произнес однажды Артур Шопенгауер (1788-1860гг.) в разговоре с Виландом в начале своего университетского курса. Из этого настроения вырастает его мировоззрение. Тяжелые собственные переживания, печальный опыт других имел он позади, когда в философской работе постиг для себя новую цель жизни. Неожиданная смерть отца, погибшего в результате несчастного случая в хозяйственной постройке, негативные переживания, связанные с профессией коммерсанта, картины человеческой нищеты, которые увидел молодой человек во время путешествий, многое другое вызывали у него слишком мало желания познавать мир, который он презрительно считал недостойным познания, а в гораздо большей степени совсем иное желание - в рассмотрении вещей обрести средство, позволяющее переносить мир. Он нуждался в мировоззрении для умиротворения своего мрачного душевного настроения. Когда в 1809г. он поступил в университет, мысли, напечатлённые германской мировоззренческой эволюции Кантом, Фихте и Шеллингом, действовали в полную силу. Звезда Гегеля только ещё всходила. В 1806г. Гегель выпустил свою большую работу «Феноменология духа». В Гёттингене Шопенгауэр слушал изложение учения Готтлиба Эрнста Шульце, автора книги «Aenesidemus», который хотя и был в некотором отношении враждебен Канту, однако преподносил студентам Канта и Платона как двух величайших мыслителей, которых он придерживался. Шопенгауер поглощал образ мыслей Канта с горячим усердием. Произошедшую вследствие этого революцию в своём уме он называл духовным возрождением. Он получал от неё тем большее удовлетворение, находя её в полном согласии с взглядами других философов, на которых указывал Шульце, также и с взглядами Платона. Ведь Платон говорил так: пока наше отношение к вещам и процессам остаётся лишь на уровне восприятия, мы подобны людям, которые скованы и сидят в тёмной пещере, не имея возможности повернуть головы. Они не видят, как от света огня, расположенного за ними, на стене, находящейся перед ними, возникают теневые отображения действительных вещей, проходящих мимо между ними и огнём; вот так каждый видит только тени от других и от самого себя. Как относятся эти тени к реальным вещам, так вещи, воспринимаемые нами относятся к тем идеям, который представляют собой истинную действительность. Вещи воспринимаемого мира возникают и преходят, тогда как идеи вечны. Разве не этому учит Кант? Разве весь воспринимаемый не рассматривается им лишь как мир явлений? Впрочем, идеям кёнигсбергский мудрец не приписывает их извечной действительности; однако в понимании действительности, простирающейся в пространстве и времени, между Платоном и Кантом, по мнению Шопенгауэа, господствует полное согласие. Вскоре и он стал считать такое воззрение непреложной истиной. Он говорит себе: я получаю знание от вещей, поскольку я их вижу, слышу, ощущаю на ощупь и т.д., одним словом, поскольку я их представляю. Предмет существует для меня лишь в моём представлении. Итак, небо, земля и т.д. есть всего лишь мои представления, ибо соответствующая им «вещь в себе» становится для меня предметом только потому, что принимает характер представления.

6

Сколь безусловно верным находил Шопенгауэр всё, что Кант говорил о воспринимаемом мире как представлении, столь же мало чувствовал он себя удовлетворённым, замечаниями Канта о «вещи в себе». Да и Шульце тоже был противником этого взгляда Канта. Как можем мы что-либо знать о «веши в себе», как можем мы сказать о ней хотя бы одно слово, если мы знаем только о представлениях, тогда как «вещь в себе» лежит целиком и полностью за пределами всякого представления? Шопенгауэр должен был искать другой путь, чтобы подойти к «вещи в себе». В этом поиске он в значительно большей степени оказывался под влиянием современных мировоззрений, нежели соглашался с ними. Тот элемент, которым Шопенгауэр дополнил своё, заимствованное у Канта и Платона убеждение о «вещи в себе», мы встречаем у Фихте, чьи лекции Шопенгауэр слушал в Берлине в 1811г. Этот элемент находим мы также и у Шеллинга. Шопенгауэру удалось в Берлине ознакомиться с взглядами Фихте в их наиболее зрелой форме. Эта форма передана в посмертно изданных трудах последнего. Фихте настойчиво возвещает, что всё бытие, в конце концов, имеет основу в универсальной воле; Шопенгауэр же - по его собственному свидетельству - «внимательно слушает» его. Как только человек обнаруживает в себе волю, он убеждается в существовании мира, независимого от его индивидуума. Воля не есть знание индивидуума, но есть форма действительного бытия. Своё мировоззрение Фихте мог бы назвать: «Мир как знание и воля». А в работе Шеллинга «О человеческой свободе и связанных с нею предметах» есть такая фраза: «В самой последней и самой высшей инстанции нет никакого иного бытия, кроме как воление (Wollen). Воление есть первобытие и лишь ему подходят такие предикаты как: неизмеримость, вечность, независимость от времени, самоутверждение. Вся философия стремиться выразить это высшее». То, что воление является первобытием, становится также и взглядом Шопенгауэра. Когда знание угасает, остаётся воля (Wille). Ибо воля предшествует знанию. Источник знания находится в моём мозгу, говорит Шопенгауэр. Но знание должно быть порождено посредством активной творящей силы. Такую творящую силу человек знает как свою собственную волю. Шопенгауэр пытается показать, что действующее в остальных вещах тоже есть воля. Итак, в основе представляемой действительности лежит воля как «вещь в себе». И об этой «вещи в себе» мы можем знать. Она не лежит, подобно кантовой, по ту сторону нашего представления, но мы переживаем её действие внутри нашего собственного организма.

7