Новую мировоззренческую эволюцию Гербарт представляет в ином смысле, нежели Гёте, Шиллер, Шеллинг, Фихте, Гегель. Эти последние пытаются изобразить самосознающую душу в некой картине мира, которая могла бы содержать эту самосознающую душу. Тем самым они выражают духовный импульс своей эпохи. Гербарт стоит перед этим импульсом, он должен чувствовать, что этот импульс есть. Он пытается понять его; он, однако, не может найти в мышлении, насколько верно он представляет себе последнее, никаких возможностей, чтобы вжиться в самосознающее существо души. Он остаётся вне его. На примере мировоззрения Гербарта можно увидеть, с какими трудностями сталкивается мышление, если оно хочет понять, чем стало оно в соответствие со своим существом в эволюции человечества. Рядом с Гегелем Гербарт выглядит как тот, кто напрасно стремится к цели, тогда как другой считает, что достиг её. Мыслительная конструкция Гербарта является попыткой с внешней стороны отобразить то, что Гегель хочет представить во внутреннем переживании. Для основного характера новой мировоззренческой жизни такие мыслители как Гербарт тоже показательны. На цель, которой следует достигнуть, они указывают посредством того, что выявляют средства, неподходящие для такой цели. Духовная цель времени борется в Гербарте; но его духовных сил не хватает, чтобы достаточно хорошо понять эту борьбу и выразить её. Поступательный ход мировоззренческой эволюции показывает, что всегда в этой эволюции рядом с индивидуальностями, стоящими на вершине импульсов времени, вмешиваются и такие, кто создаёт мировоззрения из непонимания этих импульсов. Такие мировоззрения можно обозначить как реакционные.

2

Гербарт возвращается вспять к представлениям Лейбница. Его простая душевная жизнь неизменна. Она не возникает и не уничтожается. Она существовала, когда началась эта иллюзорная жизнь, которую человек замыкает в круг своего «я»; она снова высвободится из этих отношений и будет продолжать своё существование, когда эта иллюзорная жизнь прекратится. - К представлению о Боге Гербарт приходит с помощью своей картины мира, содержащей много простых существ, чьи отношения обусловливают происходящее. Внутри происходящего мы воспринимаем целесообразность. Однако, если существа, которые, в соответствие с присущим им бытием никак не связаны друг с другом, были бы предоставлены себе самим, отношения могли бы быть только случайными, хаотичными. Их целесообразность указывает, следовательно, на мудрого правителя мира, который упорядочивает эти их отношения. «Определить сущность Божества ближе никто не в состоянии» - говорит Гербарт. «Самоуверенны те системы, которые говорят о Боге как об известном, в четких контурах доступном пониманию объекте, благодаря чему мы, якобы могли бы подняться к знанию, в данных для которого нам давно отказано» - таков его приговор.

3

Поступок человека и его художественное творчество в этой картине мира полностью повисает в воздухе. Нет никакой возможности добавить их в эту картину. Ибо, какая связь может существовать между отношением простых существ, которым все процессы безразличны, и между действиями человека? Поэтому Гербарту приходится искать как для этики, так и для эстетики самостоятельные корни. Их он надеется найти в человеческом чувстве. Когда человек воспринимает вещи и процессы, с этим может быть связано чувство удовольствия или неудовольствия. Нам нравится, когда воля какого-то человека принимает направление, согласно его убеждениям. Если же мы воспринимаем нечто противоположное, в нас укрепляется чувство неудовольствия. Следуя этому чувству, мы называем нравственно добрым согласованность убеждения и воли, а несогласованность - нравственно порочным. Такое чувство может быть привязано лишь к отношению между моральными элементами. Воля как таковая является для нас морально безразличной. Это относится и к убеждению. Лишь когда они взаимодействуют, проявляется этическое одобрение или неодобрение. Гербарт называет соотношение моральных элементов практической идеей. Он перечисляет пять таких практико-этических идей: идея нравственной свободы, состоящая в согласованности между волей и убеждением; идея совершенства, покоящаяся на том, что сильное при сравнении нравится больше, чем слабое; идея права, которая возникает в спорной ситуации; идея доброжелательства, выражающая удовлетворение, которое испытывает человек, когда одна воля способствует другой; и идея воздаяния, возмездия, которая требует, чтобы всё доброе и злое, изошедшее от одной индивидуальности, снова было ей компенсировано. Гербарт строит свою этику на человеческом чувстве, на моральном ощущении. Он отделяет её от мировоззрения, которое имеет дело с тем, что есть, и делает её сумой запросов со стороны того, что должно быть. Он связывает этику с эстетикой, делая её составной частью последней. Ведь и эта наука тоже содержит запросы относительно того, что должно быть. Она так же имеет дело с теми отношениями, с которыми связано чувство. Отдельный цвет эстетически безразличен нам. Если рядом с ним выступает другой, такое взаимное пребывание может оказаться приятным или неприятным. То, что в этом совместном бытии нравится - прекрасно, что не нравится - безобразно. Роберт Циммерман (1824-1898гг.) вдохновенно построил на этой основе науку об искусстве, эстетику. Этика или наука о добре должна составлять только одну часть от неё, ту, которая описывает прекрасные отношения, рассматриваемые в области поступков. Значимые суждения Роберта Циммермана об эстетике доказывают, что важные побудительные импульсы для духовного развития могут исходить даже от тех мировоззренческих попыток, которые не достигли эпохальных высот.

4

Гербарту, благодаря склонности его духа к математически-необходимому, посчастливилось рассмотреть те процессы человеческой душевной жизни, которые разыгрываются равным образом во всех людях с известной регулярностью. Более интимного, более индивидуального его рассмотрение не коснулось. Такой математический рассудок упускает из виду оригинальное и самобытное в каждой индивидуальности. Однако он достигает понимания усреднённого духа и в то же время - благодаря своей математической достоверности - достигает власти над духовным развитием. Как законы механики служат нам для овладения техникой, так законы душеной жизни служат для воспитания, технике развития души. Вот почему работа Гербарта плодотворна в области педагогики. У него нашлось немало последователей среди педагогов. Но не только среди них. В случае мировоззрения, представляющего собой картину из скудных, серых общих мест, это кажется на первый взгляд неясным. Но объясняется это тем, что именно натуры с мировоззренческими запросами обладают некоторой склонностью к таким общим понятиям, которые следуют друг за другом по строгой необходимости, подобно членам арифметического примера. Есть что-то чарующее при переживании того, как подобно цепи мысли смыкаются сами собой; ведь это пробуждает ощущение надёжности, достоверности. Математические науки оцениваются столь высоко благодаря их достоверности. Они тоже строятся, базируясь на себе самих: человек лишь задаёт мыслительный материал и предоставляет дальнейшее самостоятельной логической необходимости. Продолжая ход гегелевского мышления, насыщенного действительностью, надо постоянно проявлять активность. В этом мышлении больше тепла, больше непосредственности; но его дальнейшее развитие требует непрестанного участия души. Поистине действительно то, что уловлено в мысли; это всегда текучая, в каждой своей точке индивидуальная деятельность, которая противодействует всякой логической косности. Гегель тоже имел многочисленных учеников и приверженцев. Однако они были гораздо менее верными, нежели ученики Гербарта. До тех пор, пока мощная индивидуальность Гегеля оживляла его мысли, они сохраняли свою чарующую силу и действовали убедительно, в чём и состояло волшебство. После его смерти многие ученики избрали собственные пути. И это вполне естественно. Ибо кто самостоятелен, будет строить своё отношение к действительности по-своему. В случае учеников Гербарта мы воспринимаем нечто иное. Они хранят верность. Они продолжают учение своего учителя; но основной стержень его мыслей они сохраняют в неизменной форме. Кто вживается в образ мыслей Гегеля, тот углубляется в становления мира, переживая себя на бесчисленных эволюционных ступенях. Тем самым отдельный человек может даже получить побуждение пойти этим путём становления; однако отдельные ступени он может формировать в соответствие со своим индивидуальным образом представления. В случае Гербарта человек имеет дело с прочной, структурированной в себе мыслительной системой, которая вызывает доверие к себе благодаря своей солидной структуре. Её можно отвергнуть. Но если принять её, придётся принимать её в её первоначальном облике. Ведь индивидуальное, личное начало, которое принуждает противопоставлять своё собственное «я» чужому «я», здесь отсутствует.

5