Далеко идущая защита действительного и состоявшегося подвергла самого Гегеля тяжким упрёкам со стороны тех, кто сочувственно относился к его идейному направлению. Один сторонник Гегеля, Иоганн Эдуард Эрдман, пишет об этом: «Решающее преимущество, которого именно к середине двадцатых годов достигла философия Гегеля по отношению к другим современным системам, имело своей причиной то, что быстрому успокоению, последовавшему за дикой борьбой в политической, религиозной и церковно-политической области, соответствовала философия, которую враги – порицая, а друзья – хваля, назвали «реставрационной философией». Она таковой и является, но в гораздо большем объёме, нежели считали те, кто изобрёл ей такое имя».

23

Не следует, однако, упускать из виду, что именно благодаря своему чувству действительности Гегель создал такое в высшей степени жизнерадостное воззрение. Шеллинг своей работой «Философия откровения» хотел создать воззрение на жизнь. Но как чужды непосредственной, реальной жизни его понятия, рассматривающие Бога. Подобное воззрение может иметь значение для тех торжественных моментов в жизни, когда человек отвлекается от повседневности и отдаётся высшему настроению; в которые он так сказать, не служит миру, но служит только Богу. Гегель же напротив, хотел проникнуть человека чувством, что он даже в повседневной действительности служит всеобще божественному. У него божественное нисходит до самых мельчайших вещей, в то время как у Шеллинга оно отступает в высочайшие области бытия. Гегель, поскольку он любил действительность и жизнь, пытался представить их насколько возможно разумными. Он желал, чтобы каждый свой шаг и поступок человек совершал в согласии с разумом. В сущности, он всё же придавал немалое значение отдельной человеческой личности. Это мы видим из таких высказываний, как это: «Наиболее богатым …является наиболее конкретное и наиболее субъективное, а уходящее в простейшую глубину – наиболее мощным и влиятельным. Самой высокой и заострённой вершиной является чистая личность, которая благодаря одной только абсолютной диалектике, составляющей её природу, точно как и диалектика охватывает и держит в себе всё, ибо ведёт себя к наибольшей свободе, к простоте, которая есть первичная непосредственность и всеобщность». Но чтобы стать «чистой личностью» отдельное должно проникнуться всем, что разумно, и сделать его своим «я». Ибо «чистая личность» есть в то же время наивысшее, до чего может подняться человек в своём развитии, и чем он ни в коем случае не является от природы. Если же он поднялся туда, то к нему можно отнести слова Гегеля: «Знание человека о Боге - это, вследствие существенной общности, взаимное знание, то есть человек знает о Боге лишь постольку, поскольку Бог в человеке знает о самом себе: это знание есть самосознание Бога, но точно также и знание Бога о человеке, и это знание Бога о человеке есть знание человека о Боге. Дух человека, знающий о Боге, есть дух самого Бога». Лишь тот человек, в котором это осуществилось, заслуживает, по мнению Гегеля, звания личности в высшем смысле слова. Ведь у него разум и индивидуальность совпадают; он реализует в себе Бога, которому он в своём сознании даёт орган, чтобы Бог лицезрел самого себя. Все мысли остались бы абстрактными, неосознанными, идеальными образованиями, если бы они не обретали живой действительности в человеке. Без человека Бог в своём высшем совершенстве не присутствовал бы здесь. Он был бы незаконченным мировым Первосуществом. Он бы ничего не знал о себе. Гегель отображает этого Бога до его реализации в жизни. Содержание этого отображения образует логику. Она есть некое построение из безжизненных, застывших, немых мыслей. Сам Гегель называет её «царством теней». Она должна была бы некоторым образом продемонстрировать, каким являлся Бог в своём внутреннейшем вечном существе до сотворения природы и конечного духа. Но поскольку самосозерцание необходимо принадлежит к существу Бога, содержание логики является Богом еще мёртвым, который стремится к бытию. В действительности это царство чистой абстрактной истины нигде не существует; только наш рассудок может отделять его от живой действительности. В смысле Гегеля нет где-либо существующего, готового Первосущества, но лишь такое, которое находится в вечном движении, в постоянном становлении. Это вечное существо есть «вечно действительная истина, в которой самодовлеюще пребывает вечно действующий разум, для которого необходимость, природа и история служат лишь в качестве его откровения, как вместилища его славы». Гегель хотел изобразить, как в человеке мыслительный мир постигает сам себя. Он в иной форме высказывает воззрение Гёте: «Если бы здоровая природа человека действовала как нечто цельное, если бы он чувствовал себя в мире как в едином великом, прекрасном достойном и ценном целом, если бы приятное гармоническое чувство приводило его к чистому, свободному восторгу, то Вселенная, как будто почувствовав себя достигшей своей цели, возликовала бы в удивлении перед вершиной своего собственного становления и существа». В переводе на язык Гегеля это значит: если человек мысленно переживает своё собственное существо, то этот факт имеет тогда не только индивидуальное, личное, но универсальное значение; сущность Вселенной достигает в самосознании человека своей вершины, своей законченности, без которой она оставалась бы фрагментарной.

24

Представление Гегеля о познании считает последнее не пониманием некоего содержания, которое в готовом виде существует где-то в мире и без этого понимания, не деятельностью, создающей лишь отображение реального события. То, что в смысле Гегеля создаётся в мыслящем познании, в ином виде нигде в мире не существует, только лишь в познании. Как растение на определённой стадии своего развития создаёт цветок, так и Вселенная создаёт содержание человеческого познания. Насколько мало существует до своего возникновения цветок, настолько же мало существует мыслительное содержание мира, которое выявляется в человеческом духе. Мировоззрение считающее, что при познании должны возникать всего лишь отражения уже существующего содержания, делает человека праздным зрителем мира, который и без него был бы вполне законченным. Гегель же, напротив, делает человека активным сотрудником мирового свершения, которое без человека было бы лишено своей вершины.

25

Грилльпарцер своеобразно характеризует мнения Гегеля об отношении мышления к миру одним многозначительным высказыванием:
Может быть словно пророк,
мышленью Богов ты нас учишь,
но, несомненно, мой друг,
что ты губишь мышленье людей…

26

Здесь поэт подразумевает под, человеческим мышлением такое, которое предполагает будто бы его содержание в готовом виде есть в мире, которое не хочет быть ничем иным, как только отражением этого содержания. Для Гегеля такое высказывание не есть упрёк. Ибо это мышление, направленное на что-то другое, ещё не является по мнению Гегеля высшим совершеннейшим мышлением. Если человек размышляет о вещи природы, то он отыскивает какое-то понятие, «находящееся в согласии» с его внешним предметом. Затем посредством мысли, которую человек образовал, он понимает, чем является вешний предмет. Человек имеет дело с двояким: с мыслью и с предметом. Но если человек хочет подняться к высшей точке зрения, до которой можно добраться, он не должен страшиться спросить ещё и о том, что же такое сама мысль? Однако для этого у нас нет иного средства кроме опять-таки мысли. Таким образом, в высшем познании мысль постигает самое себя. Она больше не спрашивает о согласованности с чем-то другим. Ей приходится иметь дело только с самой собой. Это мышление, не опирающееся на внешнее, на какой-либо предмет, кажется Грилльпарцеру как бы разрушением того мышления, которое строит умозаключения о находящихся в пространстве и времени многочисленных вещах чувственной и духовной действительности. Но сколь мало разрушает природу художник, воспроизводя её линии и цвета на холсте, столь же мало разрушает и мыслитель те идеи природы, когда высказывает их в их духовной чистоте. Достойно внимания то, что именно в мышлении хотят увидеть элемент, враждебный действительности, поскольку он абстрагирует от полноты чувственного содержания. Но разве художник не абстрагируется от всех остальных отличительных признаков какого-то предмета, когда он даёт только цвет, тон и линию? Гегель отразил все эти упрёки с помощью одной хорошенькой шутки: если действующее в мире Первосущество «поскользнётся на почве, по которой оно гуляло, и упадёт в воду, оно станет рыбой, чем-то органическим, живым. Если же оно, точно также поскользнувшись, впадёт в чистое мышление – ведь даже чистое мышление не должно быть его почвой - оно, шлёпнувшись так, должно, якобы стать каким-то дурным, конечным, о чём, в сущности, и говорить стыдно, разве что по долгу службы, да и то потому, что нельзя же отрицать существование логики. Вода – это такая холодная дурная стихия, но, тем не менее, для жизни весьма подходит. Может ли мышление оказаться гораздо худшей стихией? Разве для абсолютного должно быть непременно плохо, если оно находится и действует в мышлении?»

27