***

Отдельная человеческая личность живёт в духовном Первосуществе и посредством его; тем не менее, она обладает полной свободой и самостоятельностью; это представление Шеллинг считал одним из наиболее важных в своём мировоззрении. Благодаря этому представлению он рассматривал своё идеалистическое идейное направление как прогрессивное по отношению к более ранним воззрениям; ведь эти последние, обосновывая отдельное существо в мировом духе, думали, что оно определено исключительно этим мировым духом, отнимая тем самым у этого существа свободу и самостоятельность. «Ибо до изобретения идеализма во всех новейших системах, - как в системе Лейбница, так и в системе Спинозы - подлинное понятие свободы отсутствовало. Свобода, такая, как она мыслилась многими из нас, хвалившимися к тому же живейшим её чувством, сообразно которому она состоит в исключительном господстве интеллектуального принципа над чувственным принципом, над вожделением, такая свобода может быть без труда, очень легко и определённо выведена из Спинозы». Человеком, который думал лишь о такой свободе и который с помощью мыслей, заимствованных у Спинозы пытался примирить религиозное сознание с мыслительным рассмотрением мира, примирить теологию с философией, был современник Шеллинга Фридрих Даниэль Эрнст Шлейермахер (1768-1834гг.). В своих «Речах о религии к тем, кто получил образование под знаком презрения к ней» (1799г.) он высказывает тезис: «Почтительно пожертвуйте вместе со мною прядь волос манам святого умершего Спинозы! Высокий мировой дух его пронизывал, бесконечное было для него началом и концом, Универсум был его единственной и вечной любовью; в священной невинности и глубоком смиренье отражался он в вечном мире и видел, что и сам он является любимым и достойным зерцалом этого мира». Для Шлейермахера свобода не есть способность какого-либо существа самому в полной независимости устанавливать направление и цель своей жизни. Она для него лишь «развитие-из-самого-себя» (Aussichselbstentwicktkeng). Однако существо может вполне развиваться из самого себя, но всё же быть несвободным в высшем смысле. Если прасущество мира заложило в отдельную индивидуальность совершенно определённое зерно, которое она развивает, то тогда путь, по которому она должна идти предписан вполне точно; и, тем не менее, она развивается лишь исходя из себя самой. Свобода, как её мыслит Шлейермахер, вполне может быть мыслима в обусловленном необходимостью миропорядке, где всё разыгрывается с математической необходимостью. Вот почему он также говорит: «Свобода заходит столь же далеко, как и жизнь… Даже у растения есть своя свобода». Поскольку Шлейермахер знал свободу лишь в этом смысле, постольку он мог также искать первоисточник религии в наиболее несвободном чувстве, в чувстве «безусловной зависимости». Человек чувствует, что своё бытие он должен отнести к другому существу, к Богу. В этом чувстве и коренится его религиозное сознание. Чувство как таковое всегда есть нечто, что должно связать себя с чем-то другим. Есть бытие, но лишь из вторых рук. Эта мысль, эта идея столь самостоятельно как экзистенция, что Шеллинг может сказать о ней: «Конечно верно, что мысли порождаются душой; но порождённая мысль есть независимая сила, действующая сама по себе и прорастающая в человеческой душе так, что она, мысль принуждает и подчиняет себе свою мать». Поэтому тот, кто пытается в мысли постичь Божественное прасущество, принимает его в себя и имеет его в себе как самостоятельную власть. К этой самостоятельной власти может затем примкнуть чувство, подобно тому, как к представлению о прекрасном произведении искусства может присоединиться чувство удовлетворения. Однако Шлейермахер хочет завладеть не объектом религии, но лишь религиозным чувством. Он оставляет этот объект - Бога, полностью неопределённым. Человек чувствует зависимость; но он не знает существа, от которого он зависит. Все понятия, построенные нами о божестве, не соответствуют высокой сущности Божества. Поэтому Шлейермахер отказывается также вдаваться в какие-либо определения Божества. Неопределённое, максимально пустое представление милей всего для Шлейермахера. «Религия - это когда древние любую разновидность жизни по всему миру рассматривали как работу Божества; специфический образ действий Универсума они воспринимали как определённое чувство и обозначали его соответственно». Вот почему в тонко прочувствованных словах, высказанных Шлейермахером о сущности бессмертия звучит нечто совершенно неопределённое: «Целью и характером религиозной жизни является…не какое-то бессмертие вне времени, за временем, или, скорее, после этого времени, и всё же во времени, но то бессмертие, которое мы могли бы непосредственно иметь уже в этой временной жизни, которое является задачей, о разрешения которой мы постоянно думаем. Религиозное бессмертие означает: посреди конечного стать единым с бесконечным и быть вечным в каждое мгновение». Если бы это сказал Шеллинг, то с этим можно было бы связать определённое представление. Тогда это означало бы, что человек производит в себе мысль о Боге. А это есть ни что иное, как воспоминание самого Бога о своём собственном существе. Итак, бесконечное оживает в мысли о Боге, которую имеет отдельное существо. Бесконечное присутствует в настоящий момент в конечном. Вот почему это последнее само причастно бесконечности. Однако поскольку Шлейермахер говорит об этом, не опираясь на основные положения Шеллинга, его тезис остаётся полностью затуманенным. Он выражает лишь тёмное ощущение зависимости человека от бесконечного. Теология мешает Шлейермахеру придти к определённому представлению о Первосуществе мира. Ему хочется поднять религиозность и благочестие на более высокую ступень. Ибо он представляет собой индивидуальность редкой душевной глубины. Религиозное чувство должно быть достойным. Всё, что он говорит об этом чувстве, носит возвышенный характер. Он защищает мораль, стремящуюся вырваться за пределы обыденности, общепринятых понятий и рожденную исключительно из личного произвола, мораль, господствующую в «Люцинде» Шлегеля; он осмеливался на это, будучи убежденным, что человек может быть благочестивым, даже если он совершает в нравственном смысле самые рискованные поступки. «Нет ни одного здорового ощущения, которое не было бы благочестивым». Он понял благочестие. Шлейермахеру было знакомо чувство, которое Гёте в позднем возрасте высказал в стихотворении «Трилогия страсти»:
«В груди у нас волнуется стремленье
из благодарности отдать себя тому,
что неизвестно, чисто и высоко,
гадать о том, что вечно несказанно:
вот что мы называем благочестьем».

15

Поэтому Шлейермахер знал, как описывать религиозную жизнь. Он не хотел познавать объект, которому мы отдаёмся. Любая разновидность теологии может определять этот объект по-своему. Шлейермахер хочет создать царство благочестия, которое не зависит от знания о Божестве. В этом смысле он является миротворцем между верой и знанием.

16