Физиолог Гейнрот в своей антропологии называет мышление, посредством которого Гёте пришёл к своим воззрениям на естественное формирование растений и животных, «предметным мышлением». Тем самым он имеет в виду, что это мышление не обособляется от предмета; что и предметы, и созерцание находятся в глубинном взаимопроникновении с мышлением, что мышление по Гёте есть в то же время созерцание, а созерцание по Гёте есть в то же время мышление. Шиллер - тонкий наблюдатель, описавший это состояние духа. Он пишет о нём в одном письме к Гёте : «Ваш наблюдающий взор тихо и безмятежно покоится на вещах; он не подвергает Вас опасности очутиться на неверном пути, на котором с легкостью впадают в заблуждение, как спекуляция, так и произвольная, внимающая лишь самой себе сила воображения. Вы обладаете настоящей интуицией и в ней в более совершенном виде заложено всё, что с трудом отыскивает анализ; Ваше богатство скрыто от Вас только потому, что оно заключено в Вас как нечто целое; тогда как мы, к сожалению, познаём только то, от чего отделены. Вот почему мыслители Вашего типа редко знают о том, как далеко они проникли, и как мало у них причин брать взаймы у философии, которая должна была бы только учиться у них». Для мировоззрения Гёте и Шиллера истина существует не только в науке, но и в искусстве. Мнение Гёте таково: «Я думаю, науку можно было бы называть знанием общего, отвлеченным знанием; искусство, напротив, было бы наукой, примененной по отношению к действию; наука была бы разумом, а искусство его механизмом, почему её можно было бы назвать практической наукой. Так наконец, наука была бы теоремой, а искусство - проблемой». Взаимодействие научного познания и познания в художественной форме Гёте описывает так: «Очевидно, что…. художник должен стать тем крупнее и решительнее, если он помимо своего таланта является еще знающим ботаником, если он, начиная от корня, знает о влиянии различных частей растения на его развитие и рост, об их назначении и взаимодействии, если он наблюдает и обдумывает последовательное развитие листа, цветка, процесса оплодотворения, плода и нового зародыша. Он в этом случае не только проявит свой вкус, производя выбор из явлений, но и приведёт нас в изумление, правильным отображением свойств». Так в художественном произведении действует истина, ибо художественный стиль - согласно этому воззрению - покоится на «глубочайшем фундаменте познания, на сущности вещей, насколько нам дозволено познавать её в видимых и осязаемых формах». Следствием этого взгляда на истину и её познание является то, что в реализации знания отводили своё место фантазии, не считая абстрактный разум единственным средством познания. Представления, которые Гёте положил в основу своих исследований растительного и животного формообразования, были не тусклыми, абстрактными мыслями, но чувственно-сверхчувственными образами, созданными на основе фантазии. Не бескровные абстракции, а только наблюдения в сочетании с фантазией действительно могут привести к сущности вещей: таково убеждение Гёте. Вот почему, говоря о Галилее, Гёте подчёркивал, что тот был гениальным наблюдателем, для которого «один случай был равен тысяче», когда «он по качающейся лампаде развил учения о маятнике и (свободном) падении тел». По единичному случаю, фантазия создала содержательную картину наиболее существенного в явлении; тогда как абстрагирующий рассудок способен открыть общее правило в явлениях лишь на основе комбинаций, сравнений и вычислений. Эта вера Гёте в познавательную способность фантазии, которая поднимается до сопереживания творящих мировых сил, проистекает из его мировоззрения в целом. Кто, как он, видит действие природы во всём, не может и в духовном содержании человеческой фантазии видеть нечто иное, кроме как высшее произведение природы. Образы фантазии являются произведениями природы: и так как они воспроизводят природу, они могут содержать лишь истину, ибо в ином случае природа стала бы лгать самой себе, посредством этих, ею созданных отображений самой себя. Высших ступеней познания могут достигать лишь люди, наделенные фантазией. Их Гёте называет «людьми широкого охвата» и «созерцателями», в противоположность к только «жаждущим знания», которые остаются на более низкой познавательной ступени. «Жаждущим знания необходим спокойный, бескорыстный взгляд, некое беспокойное любопытство, ясный рассудок…; то, что они исследуют, они разрабатывают лишь в научном смысле». «Созерцатели отличаются продуктивностью, и знание, по мере повышения его уровня, того не замечая, требует созерцания и в него переходит; и как бы знающие не распинались и не открещивались от имагинации, но, не успеют они оглянуться, как им придётся призывать на помощь эту продуктивную силу воображения…Люди широкого охвата (Die Umfassenden), которых в более гордом смысле слова можно было бы назвать созидателями, в высшей степени продуктивны; когда они исходят из идей, они высказываются от имени единого целого, а затем, это в некотором смысле дело природы – покориться этим идеям». Кто верит в такой способ познания, тот не станет по примеру Канта говорить об ограниченности человеческого познания. Ибо то, в чём нуждается человек как в своей истине, он переживает внутри себя. Ядро природы находится внутри человека. Мировоззрение Гёте и Шиллера вовсе не добивается от истины, чтобы она была повторением мировых явлений в представлении, чтобы это последнее в буквальном смысле совпадало с чем-то вне человека. То, что проявляется в человеке, ни в каком внешнем мире как таковое, как идеальное, как духовное бытие, не существует; но оно является тем, что, в конце концов, представляет собой вершину всякого становления. Вот почему – в смысле этого мировоззрения - истина не является всем людям в одинаковом обличии. В каждом отдельном человеке она может нести индивидуальный отпечаток. Кто ищет истины, совпадающей с чем-то внешним, для того она существует лишь в единственной форме; он будет вместе с Кантом разыскивать ту самую «Метафизику», которая единственно «может выступать как наука». Кто видит в истине высший плод всего бытия, то, из-за чего «Вселенная, если бы она могла ощутить себя, восклицала бы с ликованием, ибо достигла своей цели и изумлялась бы как перед вершиной собственного становления и существа» (Гёте, в своей статье о Винкельмане), - тот мог бы вместе с Гёте сказать: «Если я знаю моё отношение к себе самому и к внешнему миру, то это я и называю истиной. Так что каждый может иметь свою собственную истину, но, тем не менее, она всегда будет той же самой». Сущность бытия заключается не в том, что предоставляет нам внешний мир, но в том, что создаёт человек в себе, без того, чтобы это уже существовало во внешнем мире. Поэтому Гёте обращается против тех, кто с помощью инструментов и объективных экспериментов хотят проникнуть в так называемоё «нутро природы», ибо «сам по себе человек, пользующийся своими здоровыми органами чувств, является величайшим и наиточнейшим физическим прибором из всех возможных. Величайшее несчастье нашей физики состоит именно в том, что эксперимент ставится как бы изолированно от человека, а природу познают только на основе показаний искусственных инструментов, желая тем самым ограничить и сделать доказуемым то, что она вершит». Зато «человек всё же стоит настолько высоко, что в нём может найти выражение то, что иначе невыразимо. Что такое струна и все механические части, по сравнению с ухом музыканта? Можно даже сказать: что значат все элементарные явления природы по сравнению с человеком, который должен их укрощать и модифицировать, чтобы хоть как-то приспособить их для себя».

54

По отношению к своей картине мира Гёте не говорит ни о чисто понятийном познании, ни о вере, но о созерцании в духе. Он пишет к Якоби: «Ты придерживаешься веры в Бога; я придерживаюсь созерцания». Это созерцание в духе, каким оно здесь подразумевается, вступает в мировоззренческую эволюцию как душевная сила, соответствующая эпохе, в которую мысль стала иной, нежели была она для греческого мыслителя; в нынешнюю эпоху она раскрывается в большей степени как продукт самосознания; но как такой продукт, который достигается благодаря тому, что самосознание осознаёт себя внутри сил духовно творящих в природе. Гёте является представителем мировоззренческой эпохи, которая чувствует побуждение перейти от чистого мышления к созерцанию. Шиллер старается оправдать перед Кантом этот переход.

55