***

Тесная связь установленная благодаря Гёте, Шиллеру и их современникам между поэзией и мировоззрением, лишила последнее в начале нашего столетия того безжизненного отпечатка, которое оно должно было обрести, если бы развивалось исключительно в области абстрагирующего рассудка. Как результат этой связи созрела вера, что в мировоззрении присутствует личный, индивидуальный элемент. Для человека оказалось возможным установить своё отношение к миру, в соответствие со своими особенностями, и всё же остаться внутри действительности, не погружаясь целиком в фантастический, схематизированный мир. Его идеалом не должен был становиться идеал по Канту - раз и навсегда завершенное теоретическое воззрение, созданное по образцу математики. Лишь из духовной атмосферы убеждения, возвышающего человеческую индивидуальность, могли родиться представления, такие как у Жан Поля (1763-1825гг.): «Сердце гения, которому все другие, создающие блеск, вспомогательные силы только служат, обладает и проявляется одним отличительным признаком: а именно новым мировоззрением и новыми принципами жизни». Но как это создание нового мировоззрения и новых жизненных принципов могло бы быть отличительным признаком в высшей степени развитого человека, гения, если бы существовало всего лишь одно единственное истинное общепризнанное мировоззрение, если бы мир представлений имел лишь один единственный облик? Жан Поль явился своеобразным защитником тезиса Гёте, о том, что человек внутри себя переживает высшую форму бытия. Он пишет Якоби: «В сущности, мы всё же не верим в Божественное (свобода, Бог, добродетель), но действительно созерцаем это как уже данное или дающее себя; это созерцание и есть знание, только высшее, тогда как рассудочное знание относится лишь к низшей ступени созерцания. Разум можно было бы назвать сознанием единственно позитивного, ибо всё чувственно позитивное, в конце концов, растворяется в духовно позитивном, так что рассудок вечно имеет дело только с условным соотношением, которое само по себе есть ничто. Вот почему перед Богом большее и меньшее, как и все степени сравнения отпадают». Жан Поль не хочет, чтобы это «ничто» похитило у него право переживать истину внутри себя, приводя тем самым в движение все душевные силы, а не только логический рассудок. «Трансцендентальная философия (Жан Поль имеет в виду мировоззрение, примыкающее к Канту) – трансцендентальная философия не может вырвать из моей груди сердце, корень человеческой жизни, и поставить на его место чистое влечение «я» (reinen Trieb der Ichheit); я не желаю освобождаться от оков любви, чтобы достигать блаженства одним высокомерием». Таким образом, он отклоняет чуждый миру нравственный порядок Канта. «Я настаиваю на том, что есть четыре последние и четыре первые вещи: красота, истина, нравственность, блаженство; их синтез не только необходим, но уже дан, причём только в непостижимом духовно-органическом единстве (поэтому четыре составляют одно),… без которого мы не могли бы найти ни их понимания, ни подхода к ним». Критика разума, действующая с крайней логической строгостью у Канта и Фихте, зашла так далеко, что свела самостоятельное значение действительного, полного жизни до уровня простой видимости, образа сновидения. Такой взгляд был невыносим для людей с фантазией, которые обогащали свою жизнь образами своей силы воображения. Эти люди ощущали действительность, она присутствовала в их восприятии и их душе; им же предлагали признать доказательство её иллюзорности. «Окна философских аудиторий слишком высоки, чтобы из них открывался вид на закоулки реальной жизни», говорит, поэтому Жан Поль.

56

Фихте стремился к чистейшей, высочайше пережитой истине. Он отрицал всякое знание, которое не происходило из собственного внутреннего мира, так как только из этого последнего могла происходить достоверность. Противоположность его мировоззрению составляет романтизм. Фихте признаёт только истину, а внутренний мир человека он признаёт лишь постольку, поскольку он открывает истину; романтическое мировоззрение признаёт лишь внутренний мир, внутреннее, и объявляет истинным и полноценным только то, что происходит изнутри. «Я» не должно быть сковано ни с чем внешним. Всё, что оно создаёт, имеет своё оправдание.

57

О романтизме можно сказать, что он доводил до крайности мысль Шиллера: «Человек играет только тогда, когда он является человеком в полном смысле слова, и он лишь тогда является человеком как таковым, когда он играет». Романтизм хочет весь мир превратить в царство искусства, художественного. Полноценно развитый человек не знает иных норм, как законы, которые он создаёт посредством свободно правящей силы воображения точно так же, как художник создаёт то, что напечатлевает своим произведениям. Он поднимает себя надо всем, что определяет его извне, и живёт, полностью исходя из самого себя. Целый мир является для него всего лишь материалом для его эстетической игры. Серьёзность человека повседневности не коренится в истине. Познающая душа не может принимать всерьёз вещи сами по себе, ибо они для неё сами по себе не имеют ценности сами. Скорее она сама придаёт им ценность. Романтизм называет ироническим то настроение духа, которое сознаёт этот свой суверенитет по отношению к вещам. Карл Вильгельм Фердинанд Зольдер (1780-1819гг.) давал романтической иронии такое объяснение: «Дух художника должен соединить все направления в один всеобъемлющий взгляд; этот надо всем парящий и всё сокрушающий взгляд мы называем иронией». Фридрих Шлегель (1772-1829гг.), задающий голос в романтическом направлении духа, говорит об ироническом настроении, что оно: «обозревает всё и бесконечно возвышает себя надо всем условным, будь то искусство, добродетель или гениальность». Кто живёт в этом настроении, чувствует себя ничем не связанным; ничего не определяет направление его поступков. Он может «настроить себя философски или филологически, критически или поэтически, исторически или риторически, в духе античности или современности». Иронический дух поднимает себя над той истиной, которая хочет быть закованной в логические цепи; но в то же время он поднимает себя и над вечным моральным миропорядком. Ибо ничто не говорит ему, что он должен делать, кроме единственно его самого. Ироничный человек должен делать то, что ему нравится: ибо его нравственность может носить лишь эстетический характер. Романтики – наследники мысли Фихте о единственности «я». Однако они хотят наполнить это «я» не разумными идеями и моральной верой, как Фихте, но взывают, прежде всего, к наисвободнейшей, ничем не связанной душевной силе, к фантазии. Мышление у них оказалось полностью поглощено вымыслом. Новалис говорит: «Право же дурно, что поэзия имеет особое имя, а поэты составляют особый цех. В ней нет ничего исключительного. Она является своеобразным методом действия человеческого духа. Разве каждый человек не развивает ежеминутно помыслы и чаяния?» К высшей истине может придти человеческое «я», занятое исключительно самим собой: «Человеку кажется, что он участвует в разговоре, и какое-то неизвестное духовное существо каким-то удивительным образом побуждает его развивать очевиднейшую мысль». В сущности, романтики не хотели ничего иного, как то, что уже исповедовали Гёте и Шиллер: рассматривая человека, выявить его столь совершенным и свободным, насколько это возможно. Новалис переживает свои поэтические сочинения и рассуждения исходя из душевного настроения, которое относится к картине мира так же, как и душевное настроение Фихте. Однако дух Фихте действует в чётко очерченных контурах чистых понятий; тогда как дух Новалиса действует из полноты души, характера, который ощущает там, где другие мыслят, живёт в любви там, где другие в идеях хотят охватить существо и процессы мира. Эта эпоха в лице своих представителей ищет за внешним чувственным миром более высокую духовную природу, ту духовную природу, где коренится та самосознающая душа, которая не может корениться во внешне-чувственной действительности. Новалис чувствует, переживает себя в этой более высокой духовной природе. То, что он высказывает, он, благодаря присущей ему гениальности чувствует как откровение этой духовной природы. Он пишет в своих заметках: «Одному это удалось - он поднял покрывало богини в Саисе - но что же он увидел? он увидел чудо из чудес - самого себя». Новалис проявляет себя в том, как он за чувственным миром чувствует духовную тайну, а наше самосознание он чувствует как тот орган, посредством которого эта тайна говорит: «Я есть». Новалис проявляет себя, когда это своё чувство выражает так: «На самом деле духовный мир уже открыт для нас, он открыт всегда. Если бы мы вдруг стали столь эластичны, как это необходимо, мы увидели бы себя посреди него».

58