В этой способности к добродетели, облагороженной до красоты, Шиллер обрёл промежуточное звено между мировоззрением Канта и мировоззрением Гёте. Как ни велики были чары, оказываемые Кантом на Шиллера, когда этот последний защищал идеал чистой человечности от реально властвующего морального миропорядка, Шиллер, ближе познакомившись с Гёте, был восхищён его мировоззрением и жизненными принципами. Умонастроение Шиллера, постоянно стремящееся к чистейшей мыслительной ясности, не давало ему покоя до тех пор, пока ему не удалось проникнуть в эту мудрость Гёте на понятийном уровне. Высокое удовлетворение, которое Гёте получал для своей жизни благодаря своим воззрениям на красоту и искусство, всё больше и больше приобщали Шиллера к образу мыслей Гёте. В благодарность Гёте за присылку «Вильгельма Мейстера» Шиллер написал следующие слова: «Я не могу выразить Вам, насколько мучительно для меня от произведений такого рода переходить к философии. Там всё так радостно, так живо, так гармонически разрешается и по человечески правдиво; здесь же всё так строго, постыло и абстрактно, так в высшей степени неестественно, ибо вся природа это только синтез, а вся философия – антитеза. Хотя я могу свидетельствовать, что в своих рассуждениях остался верен природе, насколько это совместимо с понятием анализа; может быть, я даже остался верен ей в большей степени, чем считают возможным и дозволенным наши кантианцы. Однако я не менее живо чувствую бесконечное расстояние между жизнью и абстрактным резонёрством, так что в минуты меланхолии я не могу сдержаться, чтобы не считать недостатком моей натуры то, что в веселый час мне должно казаться вполне естественным свойством. Вполне очевидно, что только поэт – единственно настоящий, истинный человек, тогда как лучший философ – только карикатура на поэта». Это суждение Шиллера может относиться только к философии Канта, на основе которой Шиллер сделал такое заключение. Она во многих отношениях отдаляет человека от природы. Эта философия не оказывает никакого доверия к природе, она допускает в качестве закономерной истины лишь то, что взято из духовной организации человека. Вследствие этого все её суждения лишены той свежей, содержательной красочности, которую имеет всё, что мы получаем при непосредственном созерцании природных процессов и вещей. Она обретается в бескровных, серых, холодных абстракциях. Тепло, которое мы получаем из непосредственного контакта с вещами и существами, ускользает от неё, сменяясь холодом абстрактных понятий. Даже в моральной области философия Канта демонстрирует тот же самый антагонизм по отношению к природе. Чисто рассудочное понятие долга представляется ей наивысшим. Этому идеалу долга должно быть подчинено всё, что человек любит, к чему имеет склонность: всё непосредственно-природное. Даже в сфере прекрасного Кант на корню уничтожает то участие, которое свойственно там иметь человеку, следуя своим первоначальным ощущениям и чувствам. Красота должна вызывать благосклонность, полностью лишенную интереса. Послушаем, с какой самоотдачей, с какой заинтересованностью выступал Шиллер по отношению к тем произведениям, в которых его восхищала высшая ступень искусства. О «Вильгельме Мейстере» он говорит: «Чувство, которое, всё увеличиваясь пронизывает меня и овладевает мною по мере того, как я читаю эту книгу, я мог бы назвать ощущением сладкого внутреннего уюта, чувством духовного и телесного здоровья; мне хочется ручаться, что в целом такое же чувство должно возникать у всех читателей. - Я объясняю себе это приятное чувство той господствующей в книге ясностью, внешним глянцем и прозрачностью, которые не оставляют в душе ни малейшего осадка неудовлетворённости или беспокойства, а вызывают в ней движения, необходимые для того, чтобы возжечь и сохранить в человеке радость жизни». Так не скажет тот, кто верит в лишённую интереса благосклонность, но только тот, кто считает, что радость от прекрасного может стать настолько благородной, что нет ничего унизительного в том, чтобы целиком предаться ей. Когда мы стоим перед произведением искусства, наш интерес к нему не должен угасать; скорее, мы должны быть в состоянии проявить такой интерес к тому, что является излиянием духа. Интерес того же рода, как по отношению к прекрасному, «настоящий» человек должен проявлять и по отношению к моральным представлениям. В одном из писем к Гёте Шиллер пишет: «Поистине достойно внимания, что сонное, безразличное состояние по отношению к эстетическим объектам, всегда сопровождается сонным состоянием по отношению к морали, тогда как серьёзное стремление к высотам прекрасного, сопровождающееся высшим либерализмом ко всему, что есть в природе, приводит к моральной сдержанности».

49