Таким образом, для Фихте мир вне «я» теряет своё самостоятельное бытие; мир имеет бытие всего лишь приложенное, следовательно, присочинённое ему со стороны «я». В своём стремлении дать собственному «я» наиболее возможную независимость, Фихте отобрал у внешнего мира какую бы то ни было самостоятельность. Там, где такой самостоятельный внешний мир мыслиться как несуществующий, исчезает и интерес к познанию его, к знанию об этом мире. Тем самым гасится вообще и интерес к знанию как таковому. Ибо благодаря такому знанию «я» не постигает, в сущности, ничего, что не было бы произведено им самим. Всё знание для человеческого существа есть как бы монолог с самим собой. Оно не выходит за пределы самого себе. То, где такой выход всё же осуществляется, - это живоё действие. Когда «я» совершает поступок, когда оно что-то делает в мире, оно уже не ведёт монолог с самим собой. Тогда его действия изливаются наружу, в мир. Они обретают самостоятельное бытие. Я произвожу нечто; когда же я это произвёл, оно действует затем дальше, даже если я уже не принимаю участия в его действии. То, что я знаю, имеет бытие лишь для меня; то, что я делаю, становится составной частью независимого от меня морального миропорядка. Но какое значение имеют все свидетельства, извлекаемые нами из нашего собственного «я», в сравнении с той наивысшей истиной морального миропорядка, которая всё же должна быть независима от нас, если бытие вообще имеет смысл? Ведь всё знание - есть нечто, имеющее значение лишь для собственного «я»; но этот миропорядок должен существовать вне «я». Этот миропорядок должен существовать, несмотря на то, что мы ничего не можем знать о нём. Следовательно, мы должны верить. Так Фихте переходит за пределы знания к вере. Как относится сновидение к действительности, так знание относится к вере. Даже собственное «я» имеет лишь такое сновидческое бытие, если оно только рассматривает само себя. Оно создаёт себе образ себя, который причастен к существованию не больше, чем некий мимолетный образ; единственно поступки остаются. Значительными словами описывает Фихте это сновидческое бытие мира в своём «Назначении человека: « Нет ничего длительно длящегося (Dauerndes) ни вне меня, ни во мне, только непрерывная смена. Я никоим образом не знаю ни о каком бытии, не знаю даже о моём собственном. Это не есть бытие. - Я сам вообще ничего не знаю, и не существую. Есть образы: это единственное, что есть в наличии, и они знают о себе, как это полагается образам: - образам, которые проплывают мимо; причём не существует и то, мимо чего они проплывают; это образы, соединённые посредством образов от других образов, образы, нечего не отображающие, ничего не значащие, не имеющие цели. Я сам есть один такой образ; точнее, я сам не такой, как они, но всего лишь хаотический образ образов. - Вся реальность превращается в удивительное сновидение без жизни, сновидение, о котором снится, без духа, которому снится; в некое сновидение, которое объединено в сновидение о себе. Созерцание есть сновидение: мышление, - источник всякого бытия и всякой реальности, которую я себе представляю, источник моего бытия, моей силы и моей цели - есть сновидение о том сновидении». Насколько иным кажется для Фихте моральный мировой порядок, мир веры: « Моя воля должна влиять исключительно через самое себя, без посредства всех своих инструментов, ослабляющих её изъявление, влиять на полностью родственную ей сферу, как разум на разум, духовное на духовное; - на сферу, которой она все же не задавала бы закона жизни, деятельности и простирания, но которая имела бы их в себе самой; итак, влиять на самодействующий разум (selsttaetige Vernunft). Но самодействующий разум и есть воля. Следовательно закон сверхчувственного мира должен быть волей… Следовательно, та возвышенная воля идёт для себя своим путём, не будучи изолированной от остального разумного мира. Между ней и всеми конечными разумными существами есть духовные узы, и она сама является этими духовными узами разумного мира….Я скрываю перед тобой моё лицо и кладу руку на уста. Чем являешься ты для самого себя и кажешься самому себе, я не могу постигнуть, так же, как не смогу стать тобой. После тысячи тысяч прожитых духовных миров я буду понимать тебя точно так же мало, как и теперь в этой обители на этой земле. - То, что я понимаю, становится посредством моего одного лишь понимания конечным; а это последнее даже благодаря усилению и наращиванию никогда не превратится в бесконечное. Ты отличаешься от конечного не количественно, а качественно. Конечное делает тебя лишь еще большим человеком, всё большим и большим; но оно никогда не сделает тебя Богом, бесконечным, измерить которого нельзя».

37

Поскольку для Фихте знание является сновидением, а моральный порядок - есть единственное поистине действительное, он выше чистого познания, выше рассмотрения вещей ставит жизнь, благодаря которой человек включает себя в нравственную мировую связь. «Ничто» - говорит он, - «не обладает такой ценностью и значением, как жизнь; всё остальное, - мышление, вымысел и знание - ценны лишь постольку, поскольку они каким-либо образом относятся к живому, происходят от него и намерены к нему вернуться».

38

Основная этическая черта в индивидуальности Фихте погасила или умалила значение в его мировоззрении всего, что не сводится к моральному назначению человека. Он хотел предъявлять высочайшие, чистейшие требования к жизни; при этом он не желал быть обманутым какими-либо знаниями, которые в естественных закономерностях мира могли бы выявить то, что противоречит этим целям. Гёте говорил: «Тот, кто действует, всегда бессовестен; никто так не совестлив, как пассивно размышляющий». Он имел в виду, что пассивно размышляющий оценивает всё соответственно его истиной настоящей стоимости, каждую вещь он мысленно ставит на её место и оценивает. Активно действующий учитывает, прежде всего, то, что, как ему видится, способствует исполнению его запросов; ему всё равно, правильно ли он поступает. Фихте, прежде всего, интересует поступок; однако он не хотел, чтобы пассивное размышление упрекнуло его в бессовестности. Поэтому он оспаривает ценность размышления (die Betrachtung).

39

Фихте постоянно прилагал усилия, чтобы вмешаться в непосредственную жизнь. Наибольшее удовлетворение он чувствовал, если ему казалось, что его слова могут побудить других к действию. Следуя этому стремлению, он написал сочинения «Требование к европейским князьям возвратить ту свободу мысли, которую они до сих пор подавляли. Гелиополис, в последний 1792 год древнего мрака». «Статьи для коррекции общественных суждений о французской революции 1793г». Следуя этому стремлению, произносил он свои восхитительные речи: «Основные черты современной эпохи, изложенные в лекциях, прочитанных в Берлине в 1804-1805гг.»; «Наставления к благой жизни, или учение о религии, изложенное в лекциях, прочитанных в Берлине в 1806г.» и, наконец, его «Речи к германской нации 1808г.».

40

Безусловная отдача моральному миропорядку, поступки из глубочайшего ядра этических природных задатков человека: таковы требования, посредством которых жизнь приобретает ценность и значение. Как основной мотив проходит этот взгляд через все эти речи и сочинения. В работе «Основные черты современной эпохи» он в пламенных словах упрекает эту эпоху в эгоизме. Пусть каждый идёт только тем путём, который предписывают ему его низшие влечения. Но эти влечения уводят прочь от великого целого, которое как моральная гармония объемлет человеческое сообщество. Такая эпоха должна привести к гибели тех, кто живёт в её духе. В человеческом характере Фихте хотел оживить чувство долга.

41

Таким образом, Фихте хотел вмешаться в жизнь своего времени, формируя его своими идеями, так как считал, что эти идеи мощно проникнуты сознанием, которое наделяет человека высшим содержанием его душевной жизни, приходящим из мира, которого человек достигает, если он беседует со своим «я», будучи исключительно наедине с ним, и в этой беседе чувствует своё истинное назначение. Исходя из такого сознания, напечатлевает Фихте следующие слова: «Я сам и моя необходимая цель есть сверхчувственное».

42

Переживать себя в сверхчувственном - является для Фихте опытом, который может испытать человек. Испытывая этот опыт, он переживает в себе «я». И только благодаря этому он становится философом. Невозможно «доказать» наличие этого опыта тому, кто сам не хочет его испытать. Сколь мало возможным считал Фихте такое «доказательство», показывают слова как эти: «Философом надо родиться, быть воспитанным для этого, и воспитать для этого самого себя; с помощью какого-либо человеческого искусства сделать этого нельзя. Вот почему так немного прозелитов из числа уже сформировавшихся людей обручаются с этой наукой…».

43

Для Фихте дело в том, чтобы найти такое душевное состояние, посредством которого человеческое «я» может пережить себя. Знание о природе ему кажется непригодным для того, чтобы что-либо раскрыть от существа «я». С пятнадцатого по восемнадцатое столетия выступали мыслители, задававшиеся вопросом: что может быть найдено в картине природы для того, чтобы в этой картине нашлось объяснение человеческого существа? Гёте ощущал этот вопрос иным образом. За внешне раскрывающейся природой он чувствовал духовную природу. Для него в человеческой душе возможны переживания, посредством которых душа живёт не только в том, что раскрывается внешне, но и внутри творящих сил. Гёте искал идею, которую искали греки, но он искал её не как воспринимаемую идею, но в сопереживании мировых процессов, причём там, где эти процессы становятся не воспринимаемыми. Он искал в душе жизнь природы. - Фихте же искал в самой душе; но он искал не там, где в душе живёт природа; он самым непосредственным образом искал там, где душа чувствует зажжённой свою собственную жизнь, безразлично к каким бы мировым процессам и мировым существам эта жизнь ни примыкала. Мировоззрение, появившееся с Фихте всецело ориентировано на поиски внутренней душевной жизни, которая относится к мыслительной жизни греков так, как сама эта греческая мыслительная жизнь относится к образному представлению более ранних времён. В мировоззрении Фихте мысль становится «я»-переживанием, подобно тому, как у греческих мыслителей образ становился мыслью. В лице Фихте мировоззрение хочет переживать самосознание; в лице Платона и Аристотеля оно хотело мыслить самосознание.

44