Несомненно одно: Кант предоставил своим современникам бесчисленное множество уязвимых мест для интерпретаций и возражений. Именно вследствие своих неясностей и противоречий, он стал родоначальником классических германских мировоззрений Фихте, Шеллинга, Шопенгауэра, Гегеля, Гербарта и Шлейермахера. Его неясности превращались для них в новые вопросы. И хотя он немало потрудился над тем, чтобы ограничить знание, для того, чтобы сохранить место для веры, - тем не менее, человеческий дух в истинном смысле слова лишь благодаря знанию, познанию, может считать себя удовлетворенным. Случилось так, что последователи Канта захотели снова сделать познание полноправным; захотели посредством познания удовлетворить высшие духовные запросы человека. В качестве преемника Канта в этом направлении был как будто специально создан Иоганн Готтлиб Фихте, который говорил: «Любовь к науке и, в особенности к спекуляции, захватив человека однажды, настолько владеет им, что он уже не имеет никакого иного желания, как только спокойно ими заниматься». Фихте можно назвать мировоззренческим энтузиастом. Благодаря своему энтузиазму он должен был чарующим образом воздействовать на своих современников и своих учеников. Послушаем, что говорит о нём один из его современников, Форберг: «Его открытые лекции были подобны грозе, разражающейся огнем в отдельных ударах;… он возвышает душу». Он хочет сделать человека не только добрым, но и великим. Его «глаза карают, походка тверда,… он с помощью своей философии, хочет править духом эпохи…Его фантазия не пышна, но энергична и могущественна; его образы не прельщают, но они смелы и величественны. Он проникает в самые внутренние глубины своего предмета и распоряжается в царстве понятий с такой непредвзятостью…, которая выдаёт, что в этой невидимой стране он не только живет, но и царит». Наиболее выдающейся отличительной чертой в индивидуальности Фихте был значительный, серьёзный стиль его понимания жизни. Ко всему он применяет высочайшие масштабы. Например, он изучает профессию писателя: «Сама идея должна говорить, а не писатель. Весь произвол последнего, вся его интеллектуальность, присущая ему манера и мастерство должны умереть в его изложении, для того, чтобы тут жили лишь манера и мастерство его идеи, осуществлялась та высшая жизнь, которую идея может приобрести с помощью его речи и в эту эпоху. Его не связывают обязанности учителя, который учит устно, - ориентироваться на восприимчивость слушателя, - но именно поэтому он не должен ожидать снисхождения, оказываемого первому. Перед его глазами нет сидящего читателя; он сам создает его и предписывает ему надлежащие законы». – «Сам по себе труд писателя – есть труд для вечности. Пусть будущая эпоха достигнет более высокого уровня в науке, которой он посвящает своё сочинении; в своём труде он описывает не только науку, но вполне определённый, законченный характер эпохи в её отношении к данной науке; благодаря этому характеру интерес к сочинению будет сохраняться до тех пор, пока на свете есть люди. Независимо от перемен, его текст говорит во все века ко всем людям, которые в состоянии внести в него жизнь, он воодушевляет, возвышает и облагораживает до конца дней». Так говорит человек, который в своей профессии сознавал себя духовным вождем своей эпохи, который со всей серьёзностью – в предисловии о назначении ученого - сказал: «Дело не в моей персоне, а в истине, ибо «я – жрец истины». Понятно, что такой человек, живущий в царстве истины, хотел не только привести, но принудить к пониманию. Он имел смелость озаглавить одну из своих работ «Ясное как Солнце, предназначенное для большой публики сообщение о подлинном существе новейшей философии. Попытка принудить читателя к пониманию». Индивидуальность, полагавшая, что ей не нужна действительность с её фактами, чтобы найти дорогу в жизни, но направлявшая пристальный взор в мира идей - таков Фихте. Он был невысокого мнения о тех, кто не понимает такого идеального направления духа. «Если человек поставлен в круг, обусловлённый обычным опытом, он и мыслит шире, и суждение выносит более верно, чем, может быть, в любом ином случае; однако большинство людей окончательно заблуждаются, впадают в ослепление, как только им приходится хоть чуть-чуть выйти за границы этого круга. Если невозможно снова возжечь в них когда-то погасшую искру высшего гения, надо оставить их в покое в этом круге и, поскольку они в нём нелишни и полезны, признать за ними их полноценность в этом круге. Но если они, вследствие этого, сами потребуют низвести до своего уровня то, к чему они не могут подняться, если, например, они потребуют, чтобы все печатные издания можно было использовать наподобие кулинарной книги, задачника или служебного устава и будут поносить всё, что не может быть использовано таким образом, - они совершат тем самым величайшее преступление. – То, что в реальном мире отобразить идеалы нельзя, мы знаем, может быть так же, как и они, может быть лучше. Мы только утверждаем, что и судить о реальности, и модифицировать её, если имеешь к тому силы, следует в соответствие с этими идеалами. Если эти люди не убедились в этом, то, - после того, как они стали однажды тем, кем являются, - они потеряют очень мало; человечество же не потеряет при этом ничего. Тем самым станет ясно, что в плане улучшения человечества рассчитывать на них не стоит. Без сомнения, человечество будет идти дальше; а над теми пусть правит добрая природа и вовремя посылает им дождь или свет солнца, полезную пищу и нормальное пищеварение, и вдобавок к этому - умных мыслей!» Эти слова он предпослал публикации его лекций, в которых он изложил своё «Назначение учёного» студентам Йены. Такие воззрения как у Фихте вырастают из огромной душевной энергии, которая дает уверенность в познании мира и в жизни. С беспощадными словами обращался он ко всем, кто не имел в себе силы почувствовать такую уверенность. Когда философ Рейнгольд заявил, что внутренний голос человека тоже может ошибаться, Фихте возразил ему: «Вы говорите…, философ должен думать, что он как индивидуум может ошибаться, что он, как таковой, может и должен учиться у других. Знаете ли Вы, какое настроение описываете? Человека, который в своей жизни еще ни разу не был в чём-то убеждён».

34

Эта мощная индивидуальность, чей взор был целиком направлен вовнутрь, сопротивлялась тому, чтобы наивысшее, чего может достичь человек, а именно мировоззрение, искать где-либо ещё, а не внутри себя. «Вся культура должна быть направлением всех сил к единой цели - полной свободе, то есть к полной независимости от всего, что не есть мы сами, наше чистое «я» (разум и нравственный закон), ибо лишь это поистине наше». Такое суждение высказывает Фихте в появившейся в 1793г. работе «Статьи для коррекции общественных суждений о французской революции». Разве наиболее ценная сила в человеке, познавательная сила, не должна быть направлена к единственной цели - к бытию, полностью независимому от всего, что не есть мы сами? Но разве можем мы вообще когда-либо придти к полностью независимому бытию, если мы в мировоззрении оказались бы зависимы от какого-либо существа? Если бы такое вне нас находящееся существо определяло природу, нашу душу, наши обязанности, а мы затем задним числом по готовому факту, исходя из себя, обретали знание? Будь мы независимы, мы должны быть так же независимы и в отношении познания истины. Если мы принимаем нечто, возникшее без нашего содействия, мы тогда становимся зависимы от него. Следовательно, мы не можем воспринять высшей истины. Мы должны создать её; она должна возникнуть благодаря нам. Отсюда следует, что Фихте может поставить на вершину мировоззрения только то, что сначала обрело своё бытие благодаря нам. Если о какой-либо вещи внешнего мира мы говорим: Это есть, - то делаем это потому, что мы её воспринимаем. Мы знаем, что мы присуждаем бытие какому-то иному существу. Чем является эта иная вещь, зависит не от нас. Её свойства мы можем познать лишь в том случае, если направим на неё нашу способность восприятия. Мы бы никогда не узнали, что такое «красное», «тёплое», «холодное», если бы мы не узнали этого посредством восприятия. К этим свойствам вещей мы не можем ничего ни прибавить, ни убавить. Мы говорим «они есть». Чем они являются, - это говорят нам они сами. Совсем иначе обстоит дело с нашим собственным бытием. Обращаясь к самому себе, человек не говорит: «оно есть», но говорит: «я есть». Однако тем самым он не просто говорит, что он есть, но и чем он является, а именно - «я». Только другое существо может сказать обо мне «он есть». Оно должно сказать именно так. Ведь даже в том случае, если бы это другое существо создало меня, оно не могло бы о моём бытии сказать: «я есть». Выражение «я есть» теряет всякий смысл, если его произносит не то существо, о чьём бытии идет речь. Отсюда следует, что в мире нет ничего, что могло бы обратиться ко мне со словом «я», кроме меня самого. Вследствие этого признание меня в качестве «я» является моим изначально присущим мне деянием (ureigneste Tat). Никакое существо вне меня не может повлиять на него.

35

Здесь Фихте нашёл нечто такое, в чём он видит себя совершенно независимым от какого-либо чуждого существа. Бог мог бы создать меня; но Он должен был бы предоставить мне, признать меня в качестве «я». Моё «я»-сознание я дарю себе сам. В «я»-сознании я, следовательно, имею не знание или познание, воспринятое мною, но нечто такое, что я сам создал. Так Фихте создаёт себе прочную точку опоры для мировоззрения, нечто такое, что достоверно. Но как же обстоит дело с бытием других существ? Я прилагаю, приписываю его им. Но на это я не имею такого же права, как в случае меня самого. Они должны были бы стать частями моего «я», если я должен с таким же правом прилагать им бытие. Таковыми частями они и становятся, когда я их воспринимаю. Ибо как только такое происходит, они существуют для меня здесь. Я могу лишь сказать: моё «я» чувствует «красное», моё «я» ощущает «теплое». И как верно то, что я приписываю бытие себе, так же верно и то, что я могу приписать это бытие моему чувству и моему ощущению. Итак, если я правильно понимаю самого себя, то я могу сказать только следующее: я существую, а также я прилагаю бытие (существование) внешнему миру.

36