О «Критике силы суждения» Канта Гёте говорит, что ей он «обязан в высшей степени радостному периоду жизни». «Великие, главные мысли сочинения были вполне аналогичны моему тогдашнему творчеству, поступкам и мыслям. Внутренняя жизнь искусства, так же как и природы, их обоюдостороннее действие изнутри наружу было ясно выражено в этой книге». И все же это высказывание Гёте не должно вводить в заблуждение относительно его оппозиции Канту. Ведь в статье, из которой взято это высказывание, в то же самое время говорится: «Будучи страстно побужден, я двигался по моему пути тем скорее, поскольку сам не знал, куда он ведет; реакция кантианцев на то, что и как я усвоил, была слабой . Ведь я высказывал то, что волновало меня, а не то, что я прочел».

29

Гёте усвоил мировоззрение строгого единства; он хочет обрести единую точку зрения, исходя из которой весь Универсум раскрывает свою закономерность, «от свалившегося с крыши кирпича, до блистательных молний духа, которые осеняют тебя, и о которых ты сообщаешь». Ибо «все действия, какого бы рода они ни были, самым непрерывным образом связаны, переходят друг в друга». «Кирпич падает с крыши: мы называем это в некотором смысле случайностью; он падает на плечо прохожего чисто механически; однако не вполне механически, он следует закону тяготения и, таким образом действует физически. Разорванные сосуды тут же прекращают функционировать; в тот же момент жидкости действуют химически, проявляя элементарные свойства. Но поврежденная органическая жизнь столь же быстро противодействует и пытается восстановиться: при этом человек как целое становится более или менее бессознательным и возникают психические нарушения. Придя в сознание, человек чувствует себя глубоко задетым этически. Он жалуется по поводу деятельности нанесшей ему повреждение, какого бы рода она ни была, но неохотно проявляет терпение. Со стороны религиозной он с легкостью готов приписать этот случай высшему промыслу, року, увидеть в нём спасение от большего зла, прелюдию высшего блага. Больному этого достаточно; выздоравливающий же возвышается до гениальности, уверует в Бога и в самого себя, чувствует себя спасённым, даже понимает случившееся как благо, обращает его себе на пользу, чтобы начать вечно обновляющийся круг жизни». Так объясняет Гёте на примере кирпича взаимосвязь всех видов природных воздействий. Объяснение было бы в его духе, если бы удалось вывести их строго закономерные связи из единого корня.

30

В мировоззренческой эволюции нового времени Кант и Гёте, как два антипода занимают наиболее значительное место. Совершенно разные позиции занимали по отношению к ним те, кого интересовали самые высшие вопросы. Кант строил своё мировоззрения, опираясь на средства строгой философской школы; Гёте философствовал наивно, предаваясь своей здоровой натуре. Вот почему Фихте, как уже было упомянуто, мог считать Гёте лишь «представителем чистейшей духовности чувства на достигнутой современностью ступени гуманизма», в то время как о Канте он был такого мнения: «ни один человеческий разум не смог продвинуться дальше той границы, на которой стоит Кант, особенно в своей «Критике силы суждения»». Кто проникнет в облечённое одеждой наивности мировоззрение Гёте, наверняка найдёт в нём надёжную основу, которое может привести к ясным идеям. Однако сам Гёте не осознавал эту основу. Вот почему его образ представлений лишь постепенно входит в мировоззренческую эволюцию; в начале столетия мыслящие умы пытались, преимущественно толковать Канта.

31

Как бы ни было велико исходящее от Канта влияние, от его современников не могло укрыться то, что более глубокие познавательные потребности он удовлетворить не мог. Такие познавательные потребности стремились к монистическому мировоззрению, как это было в случае Гёте. У Канта отдельные области бытия лишены связи друг с другом. По этой причине Фихте, несмотря на его безусловное почтение к Канту, не мог скрыть, что «Кант просто намекает на истину, но не отображает и не доказывает её». «Этот удивительный и единственный в своём роде человек обладал или способностью обожествлять истину, сам не будучи способен осознать её основы, или не достаточно высоко оценивал свою эпоху, чтобы сообщить ей эту истину, или же он опасался вызывать к себе прижизненное сверхчеловеческое почитание, которое рано или поздно… должно было выпасть на его долю. Пока ещё никто его не понял… и никто не поймёт, если не достигнет результатов Канта на своём собственном пути: только тогда мир удивится». «Но я точно также уверен, что Кант мыслил себе такую систему; что все действительно сообщенное им, является отрывком или результатом этой системы; лишь при таком условии его утверждения имеют смысл и взаимосвязь». Если бы этого не было, Фихте хотел бы «считать критику чистого разума скорее созданием нелепого случая, нежели ума».

32

Другие тоже усматривали в круге кантовских мыслей нечто неудовлетворительное. Лихтенберг, один из талантливейших и в то же время независимых умов второй половины восемнадцатого столетия, ценивший Канта, не мог, тем не менее, воздержаться от серьёзного упрёка по отношению к его мировоззрению. С одной стороны он спрашивает: «Что значит мыслить в духе Канта? Я полагаю, это означает установить отношение нашего существа, чем бы оно ни было, к тем вещам, которые мы называем внешними для нас; то есть определить отношение субъективного к объективному. Это всегда было целью всех серьёзных исследователей природы, вопрос только в том, удавалось ли им, как господину Канту, занимать при этом подлинно философскую позицию? То, что является и должно являться субъективным, всё же принимали за объективное». Но с другой стороны Лихтенберг замечает: «Стоит ли считать окончательно решённым, что наш разум совсем ничего не может знать о сверхчувственном? Разве не должен человек иметь возможность ткать свои идеи о Боге столь же целесообразно, как ткёт паук свою паутину для ловли мух? Или, иными словами: разве нет таких существ, которых мы благодаря нашим идеям о Боге и бессмертии удивляем точно так же, как удивляемся мы пауку и шелковичному червю?» Но можно было бы сделать еще одно, гораздо более весомое возражение. Если правильно, что законы человеческого разума имеют отношение только к внутреннему миру духа, то как приходим мы к тому, чтобы вообще как то говорить о внешних вещах? - Ведь мы должны были бы полностью замкнуть себя, так сказать «окуклиться» в нашем внутреннем мире. Такое возражение приводил Готтлиб Эрнст Шульце в своем труде «Aenesidemus», анонимно появившимся в 1790г. В нём он указывает, что все наши познания были бы только представлениями и мы никоим образом не могли бы выйти за пределы наших представлений. Тем самым, в сущности, опровергались также моральные истины Канта. Ибо если нельзя даже помыслить о возможности выйти за рамки внутреннего мира, то никакой моральный голос тоже не может привести нас в мир, который невозможно себе помыслить. Так из взглядов Канта развилось новое сомнение во всех истинах; критицизм стал скептицизмом. Одним из последовательных представителей скептицизма является Соломон Маймон, который с 1790г. писал различные сочинения, находившиеся под влиянием Канта и Шульца, и в которых он со всей решительностью отстаивает взгляд, что вследствие организации наших познавательных способностей в целом, мы даже говорить ничего не смеем о бытии внешних предметов. Другой ученик Канта, Якоб Сигизмунд Бекк, заходит так далеко, что утверждает, будто бы Кант поистине не признавал существование каких-либо вещей вне нас, а то, что ему приписывают такое представление, покоится лишь на непонимании.

33