По смыслу своего мировоззрения Гёте также не мог признать различие между неорганической и органической природой, которое установил Кант в своей работе «Критика силы суждения». Стремление Гёте простиралось дальше: объяснить живые организмы на основе тех же законов, которыми объясняют неживую природу. Задающий тон ботаник того времен Линней, говоря о различных видах в мире растений, утверждал, что видов столько, «сколько создано принципиально различных форм». Имеющий такое мнение, может посвятить себя лишь изучению свойств отдельных форм, тщательному различению их друг от друга. Гёте мог заявлять о своем несогласии с таким рассмотрением природы. «То, что он (Линней) пытается насильно разделить, следовало бы, исходя из самых внутренних глубин моего существа, привести к единству». Вот почему Гёте искал то, что является общим во всех растительных видах. Этот общий прообраз во всех растительных формах является ему всё яснее во время его путешествия в Италию: «Множество растений, которые мне в иных случаях приходилось видеть лишь в горшках и кадках, да еще большую часть года лишь за стёклами витрин, стоят здесь под отрытым небом радостные и свежие: выполняя своё предназначение столь совершенным образом, они становятся более понятными для нас. При виде такого множества новых, возобновляющихся форм мной овладела старая причуда: а не удастся ли мне среди такого множества обнаружить прарастение? Ведь должно же быть нечто такое; иначе, откуда мог бы я узнать, что то, или иное образование является растением, если бы не все они были сформированы по одному образцу? В другой раз он высказывается об этом прарстении следующим образом: оно «будет удивительнейшим из всех творений мира, из-за которого сама природа будет завидовать мне. Благодаря этой модели и ключу к ней можно было бы изобретать бесчисленные растения, которые должны быть консеквентны, то есть, те, которые еще не существуют, но могли бы существовать, причем не в виде художественной или поэтической тени или видимости, но, будучи наделены внутренней правдой и необходимостью». Подобно Канту, восклицавшему в своей «Естественной истории и теории неба»: «Дайте мне материю, и я из неё построю вам мир», так как он постиг закономерные связи этого мира, Гёте говорил по этому поводу: с помощью прарастения можно изобрести бесконечное множество способных к существованию растений, ибо закон их возникновения и становления известен. То, что Кант считал имеющим силу лишь для неорганической природы – возможность посредством необходимых законов понять её явления, Гёте распространял также и на мир организмов. В письме, где он сообщает Гердеру о своем открытии прарастения, он добавляет: «Этот же самый закон может быть применен по отношению ко всем остальным живым существам». И Гёте даже применил его. Тщательное изучение животного мира принесло ему в 1795г. «смелость утверждать, что все высокоразвитые органические создания, среди которых мы видим таких как рыбы, амфибии, птицы, млекопитающие и, на вершине последних, человек, - все они сформированы по единому образцу, который варьируется лишь в своих более или менее устойчивых частях, и каждодневно формирует и трансформирует себя посредством размножения». Таким образом, Гёте в своём понимании природы составляет полнейшую противоположность Канту. Последний называл отважной «авантюрой разума» любую его попытку объяснить живое в отношении его возникновения. Он считал человеческие способности познания не пригодными для такого объяснения. «Бесконечно значительно для разума – не упустить механицизм природы в её произведениях и, объясняя последние, не проходить мимо этого механицизма; ведь без этого невозможно достичь понимания природы вещей. Если же нам скажут в качестве допущения: что высший Архитектор непосредственно создавал формы природы так, как они до сих пор существуют, или же предопределил им по её ходу непрерывно строить себя по одному и тому же образцу, то тем самым наше познание природы нисколько не продвинется: ведь мы совершенно не знаем ни образа действия того Существа, ни его идей, которые должны содержать принципы возможности природных существ; исходя из этого Существа как бы сверху вниз мы не можем объяснить природу». На эти рассуждения Канта Гёте возражал так: «Если мы в нравственной области поднимаемся в высший регион и приближаемся к первосуществу благодаря вере в Бога, добродетель и бессмертие, то, в области интеллектуальной вполне может случиться то же самое - благодаря созерцанию непрестанно созидающей природы мы делаем себя достойными для духовного участия в её продуктивной деятельности. Но если бы я лишь бессознательно и из внутреннего порыва безоглядно стремился проникнуть к тому прообразному, типическому, мне все же посчастливилось бы составить адекватное представление о природе, и уже ничто не могло бы помешать мне мужественно пуститься в «авантюру разума», как называл её сам кёнигсбергский старик».

27

Под «прарастением» Гёте понимал идею, «позволявшую…открывать до бесконечности растения», «которые должны быть консеквентны, то есть те, которые еще не существуют, но могли бы существовать, причем не в виде художественной или поэтической тени или видимости, но наделенные внутренней правдой и необходимостью». Тем самым он оказывается на пути, чтобы обрести в самосознающем «я» не только подобную восприятию, мыслимую, но и живую идею. Самосознающее «я» переживает в себе некое царство, которое свидетельствует о своей принадлежности как себе самому, так и внешнему миру, поскольку его образы доказывают, что являются отображением творческих властей. Тем самым самосознающее «я» открывает то, что позволяет ему проявляться в качестве действительного существа. Гёте развил представление, благодаря которому самосознающее «я» может почувствовать себя оживленным, поскольку оно чувствует себя единым с творящими сущностями природы. Мировоззрение нового времени пыталось осилить загадку самосознающего «я»; Гёте вносит в это «я» живую идею; посредством этой правящей в нём жизненной силы это «я» обнаруживает себя в качестве исполненной жизни действительности. Греческая идея была сродни картине: она рассматривалась как картина. Идея в новое время должна быть сродни живому существу, жизни; она переживается. И Гёте знал о том, что такое переживание идеи существует. В самосознающем «я» он слышал дыхание живой идеи.

28