*

Противоположность мировоззрению Канта относительно всех существенных вопросов представляет собой мировоззрение Гёте. Примерно в то же самое время, когда Кант опубликовал свой труд «Критика чистого разума», Гёте изложил своё вероисповедание в написанном в прозе гимне «Природа», где человека он полностью включает в природу, делая её в то же время правящей независимо от него и дающей законы как для самой себя, так и для человека. Кант вобрал всю природу в человеческий дух, Гёте же рассматривает все человеческое в качестве члена этой природы; он включал человеческий дух в природный миропорядок.

21

«Природа! мы окружены и поглощены ею - не будучи в состоянии ни выйти за её пределы, ни углубиться в неё. Незванно и неожиданно вовлекает она нас в круговорот своего танца и несётся с нами, пока мы в изнеможении не выпадем из её рук… Все люди в ней, и она во всех…Даже неестественность суть природа, даже самое неуклюжее филистерство имеет нечто от её гения…Человек послушен её законам, даже если он им противится: человек действует с ней, даже если он хочет действовать вопреки ей… Она есть всё. Она сама себя награждает и сама же себя наказывает; сама себя и радует, и истязает… Она поставила меня сюда, она же и выведет меня отсюда. Я доверяю себя ей. Пусть она располагает мною: она не возненавидит своё творение. Не я говорю о ней: нет, всё, что истинно и что ложно высказывает она. Во всем её вина, во всем её заслуга». Таков противоположный полюс кантовского мировоззрения. У Канта природа целиком и полностью находится в человеческом духе; у Гёте человеческий дух целиком и полностью находится в природе, поскольку сама природа есть дух. Тем самым становится понятно то, что Гёте сообщает в своей статье «Влияние новой философии»: «Кантова критика чистого разума…находилась в целом вне моего поля зрения. И всё же я, присутствуя при некоторых разговорах о ней, благодаря некоторой внимательности смог заметить, что обновляется старый основной вопрос: насколько наше «я» и насколько внешний мир принимают участие в нашем духовном бытии? Я никогда не обособлял их; если же я по-своему философствовал о предметах, то делал это с бессознательной наивностью и действительно верил, что мои мнения я вижу перед глазами». В этом понимании отношения Гёте к Канту нас не должно вводить в заблуждение то, что Гёте иногда высказывается о кёнигсбергском философе положительно. Ибо для самого Гёте это противоречие стало бы очевидным только в том случае, если бы он стал пунктуально изучать Канта. Но этого он не делал. В вышеназванной статье он говорит: «Вход был таким, что он мне нравился: в сам лабиринт я не отважился войти; то мне мешал поэтический дар, то человеческий разум, и я чувствовал себя неисправимым». И всё же однажды он резко высказался по поводу этого противоречия в одной заметке, которая была впервые опубликована в посмертном Веймарском издании Гёте (Веймарское издание, Раздел 2, том 11, стр.376). Основная ошибка Канта, считает Гёте, состоит в том, что он «субъективную познавательную способность… саму рассматривает как объект, а тот пункт, где субъективное и объективное встречаются, он разделяет, хотя и резко, но не совсем правильно». Гёте придерживался именно того взгляда, что в субъективной человеческой познавательной способности высказывается не только мыслящий ум (дух) как таковой, но что духовная природа сама создала в человеке орган, посредством которого она позволяет раскрываться своим тайнам. Вовсе не человек говорит о природе, нет, сама природа говорит в человеке о себе самой. Таково убеждение Гёте. Поэтому Гёте мог сказать: как только спор по поводу мировоззрения Канта «становился предметом разговора, я был готов стать на сторону, воздававшую наибольшую честь человеку и полностью одобрял всех друзей, которые вместе с Кантом утверждали, что хотя всё наше познание начинается опытом, всё оно, однако, из опыта не вытекает». Ведь Гёте полагал, что те вечные законы, по которым действует природа, раскрываются в человеческом духе; но для него они были всё же при этом не субъективными законами этого духа, но объективными законами самого природного порядка. Поэтому Гёте не мог согласиться с Шиллером, когда тот, под влиянием Канта воздвиг непреодолимую разделительную стену между царством природной необходимости и царством свободы. Гёте так говорит об этом в статье «Первое знакомство с Шиллером»: «Он с радостью воспринял философию Канта, которая поднимает субъект высоко, хотя кажется, что сужает его; эта философия развила нечто чрезвычайное, заложенное природой в его существо, а он в наивысшем чувстве свободы и самоопределения проявил неблагодарность по отношению к великой матери, которая относилась к нему отнюдь не как мачеха. Вместо того, чтобы рассматривать ее как самостоятельную, живую, закономерно созидающую начиная от низших до высших, он рассматривал ее со стороны одних только эмпирических, естественных проявлений человека». И в статье «Влияние новой философии» он выражает эту противоположность Шиллеру в следующих словах: «Он проповедовал Евангелие свободы, я же не хотел допустить умаления прав природы». В Шиллере напечатлелось нечто от образа представлений Канта; однако Гёте был прав, когда по поводу своего разговора с кантианцами он говорит следующее: «Они слушали меня благосклонно, но не могли ни возразить мне, ни содействовать. Не однажды я сталкивался с тем, что тот или иной с удивленной улыбкой признавал: это, конечно аналогично образу мыслей Канта, хотя и странно».

22

В искусстве, в прекрасном вообще, Гёте видел не царство, вырванное из действительных взаимосвязей, но высшую ступень природной закономерности. При осмотре художественных творений, особенно интересовавших его, он, во время своего итальянского путешествия, пишет следующее: «Высокие произведения искусства созданы человеком в качестве высших произведений природы в согласии с законами истины и природы. Всё произвольное, мнимое отпадает: здесь необходимость, здесь Бог». Когда художник творит в смысле греков, а именно «по законам, по которым творит сама природа», то в его деяниях заключено то божественное, которого надо искать в самой природе». Искусство для Гёте - суть «манифестация тайных законов природы»; то, что творит художник, является творениями природы на более высокой ступени совершенства. Искусство есть продолжение и человеческий итог природы, ибо «поставленный на вершину природы, человек опять смотрит на себя как на природу в целом, которая в свою очередь, должна достичь вершины в себе. Для этого он возвышает себя, проникаясь всякими совершенствами и добродетелями, взывая к выбору, порядку, гармонии и значимости, так что, наконец, возносится до создания произведения искусства». Всё - суть природа, от неорганического камня до высочайшего художественного произведения человека, и всё в этой природе управляется теми же «вечными, необходимыми, то есть божественными законами», которые таковы, что «и само божество не могло бы изменить их». («Поэзия и правда», книга 16.)

23