Дело обстоит иначе, если в природе мы встречаемся с существами, для которых цель не есть нечто чисто случайное, но которые действительно носят цель в себе. По мнению Канта, таковые имеются. Это органические существа. Для объяснения последних уже недостаточно тех необходимых, закономерных связей, которыми исчерпывается мировоззрение Спинозы и в которых Кант видит закономерности человеческого духа. Ибо «Организм - есть продукт природы, в котором всякая цель является одновременно и средством», причиной и в то же самое время следствием. Итак, организм нельзя объяснить как неорганическую природу посредством только действующих с необходимостью, железных законов. Вот почему Кант, который в своей работе « Всеобщая естественная история и теория неба» предпринял попытку «научно разработать структуру и механические первопричины всего мироздания в соответствие с принципами Ньютона» полагал, что подобная попытка не может быть успешной по отношению к органическим существам. В своей работе «Критика силы суждения» он утверждает: «Не подлежит сомнению, что хотя мы не однажды достаточным образом знакомились с органическими существами и их внутренними возможностями, ориентируясь на чисто механические принципы, объяснить их мы можем в значительно меньшей степени. Это настолько несомненно, что можно смело сказать: для человека было бы бессмысленно даже приступать, или надеяться, что когда-нибудь еще объявится Ньютон, который сможет сделать понятным возникновение травяной былинки по законам природы, которыми не управляет намерение; следует признать, что такое понимание абсолютно недоступно для человека». С кантовским взглядом, что человеческий дух сам влагает в природу те законы, которые он в ней открывает, иного мнения о целесообразно организованных существах соединить нельзя. Ибо цель указывает на того, кто заложил её в существ, на разумного Творца мира. Если бы человеческий дух мог объяснить целесообразное существо аналогично чисто природно-необходимому существу, то ему пришлось бы также вложить целесообразность из себя в вещи. Он, следовательно, должен был бы задать вещам не только законы, значимые для них, поскольку эти вещи - суть явления его внутреннего мира; он должен был бы также приписать им их собственное, совершенно независимое от него назначение. Таким образом, он должен был бы быть не только познающим, но творящим духом; его разум, как и божественный, должен был бы творить вещи.

17

Кто представит себе структуру кантовского мировоззрения, как оно здесь намечено, тому станет понятно сильное влияние последнего на современников и последующие поколения. Ведь оно не посягнуло ни на одно представление, напечатленное человеческой душе в ходе культурной эволюции Запада. Религиозному уму оно оставило Бога, свободу и бессмертие. Оно удовлетворило познавательные потребности, причём ограничив для них ту область, внутри которой оно безусловно признает некоторые истины. Оно даже оставило в силе мнение, что человеческий разум вправе привлекать для объяснения живых существ не только вечные, железные законы природы, но и понятие цели, которое указывает на преднамеренный порядок в существе мира.

18

Но какой ценой Кант достиг всего этого! Он перенес всю природу в человеческий дух, а её законы сделал законами самого этого духа. Он совершенно изгнал из природы высший миропорядок и поставил его на чисто нравственную основу. Между неорганическим и органическим царствами он провел резкую разграничительную линию, объясняя неорганическое чисто механическими, строго необходимыми законами, а органическое – идеей целесообразности. Наконец, он совершенно оторвал царство прекрасного, царство искусства от остальной действительности. Ибо наблюдаемая в прекрасном целесообразность не имеет ничего общего с реальными целями. Каким образом прекрасный предмет включен в мировую связь, это безразлично; достаточно, чтобы он пробуждал в нас представление целесообразности и, тем самым вызывал нашу симпатию.

19

Кант отстаивает не только воззрение, полагающее, что знание человека возможно постольку, поскольку закономерность этого знания происходит из самой самосознающей души, а достоверные сведения об этой душе приходят из иного источника, нежели в случае знания о природе. Он также указывает на то, что человеческое знание должно остановиться перед природой там, где в природных существах мысль, по-видимому, правит сама, что имеет место в живых организмах. Тем самым Кант обнаруживает, что он не может представить себе мысль, в качестве самостоятельно действующей в существах природы. Признание таких мыслей предполагает, что человеческая душа не просто мыслит, но, мысля, сопереживает жизнь природы. Найди кто-либо, что мысль может ощущаться не только как восприятие, что имело место в случае платоновских или аристотелевских идей, но что человек может переживать мысли, погружаясь в существ природы, то тем самым был бы снова найден тот элемент, который мог бы быть воспринят как в картину природы, так и в представление о самосознающем «я». Это самосознающее «я» не находит себе места в картине природы нового времени. Если бы наполнение самосознающего «я» мыслью происходило не только с сознанием, что ее образую я сам, - но так, чтобы за ней признавалась некая жизнь, о которой было бы известно следующее: она может существовать также и вне меня - тогда «я» могло бы сказать себе: я ношу в себе нечто такое, что я мог бы найти и вне меня. Итак, новая мировоззренческая эволюция стремится сделать следующий шаг: обнаружить в самосознающем «я» такую мысль, которая ощущалась бы как живая. Кант не сделал этого шага; его сделал Гёте.

20