Начиная с расцвета естествознания путь, который оно избрало, вызывает у многих людей чувство, что из создаваемой мышлением картины природы надо удалить всё, что не носит характера строгой необходимости. Это чувство было также и у Канта. В своей работе «Естественная история неба» он для определенной области природы даже сделал наброски такой, соответствующей этому чувству картины. – В такой картине нет места тому представлению самосознающего «я», которое человек восемнадцатого столетия должен был себе составить. Мысль Платона, а также Аристотеля могла рассматриваться с одной стороны в качестве откровения природы, как эта последняя должна была приниматься в эпоху активности этой мысли, а с другой стороны - в качестве откровения человеческой души. В мыслительной жизни душа и природа встречались. Но от той картина природы, которая, по-видимому, вытекает из исследований нового времени, ничто не ведёт к представлению смосознающей души. – У Канта было ощущения: в картине природы нет ничего, дающего ему возможность обосновать достоверность самопознания. Эта достоверность должна быть создана. Ибо новое время поставило перед человеком самосознающее «я» как факт. Должна быть создана возможность для признания этого факта. Однако картина мира поглотила всё, что рассудок может признать в качестве знания. Поэтому Кант чувствовал побуждение создать для самосознающего «я», а также для связанного с ним духовного мира нечто такое, что не являлось бы знанием, но все же давало достоверность.

13

Самоотверженную отдачу голосу духа Кант сделал основой морали. В области добродетельных поступков подобная самоотдача несовместима с самоотдачей чувственному миру. Но есть поле, на котором чувственное настолько возвышено, что кажется непосредственным выражением духовного. Такова область прекрасного, область искусства. В повседневной жизни мы требуем чувственного, так как оно побуждает наши желания, наш эгоистический интерес. Мы жаждем того, что доставляет нам удовольствие. Но мы можем также чувствовать и бескорыстный интерес к предмету. Мы можем в удивлении стоять перед ним, полные блаженной радости, и эта радость может совершенно не зависеть от того, обладаем ли мы этой вещью. Если бы я, проходя мимо прекрасного здания, хотел бы владеть им, то не было бы и речи о бескорыстном интересе к его красоте. Когда я удаляю из моего чувства все желания, то всё же остается еще нечто, - удовольствие, которое связано исключительно с произведением искусства. Это эстетическое удовольствие. Прекрасное отличается от приятного и доброго. Приятное пробуждает мой интерес, поскольку возбуждает во мне желание; доброе, благое интересует меня, поскольку через меня оно должно быть реализовано. Перед прекрасным я предстаю без какого-либо, связанного с моей персоной интереса. Посредством чего прекрасное может привлекать к себе мою бескорыстную симпатию? Вещь может нравиться мне лишь в том случае, если она выполняет своё назначение, если она создана так, что служит какой-то цели. Следовательно, в прекрасном я должен воспринять его цель. Целесообразность нравится; нецелесообразность отталкивает. Однако поскольку я действительно не проявляю никакого интереса к предмету прекрасного, а удовольствуюсь его чистым созерцанием, оказывается, что прекрасное тоже реально не служит какой-либо цели. Цель мне безразлична, я требую только целесообразности. Поэтому Кант называет «прекрасным» то, в чём мы воспринимаем целесообразность, не мысля при этом какую-то определенную цель.

14

Тем самым Кант даёт не только объяснение, но и оправдание искусства. Мы увидим это лучше всего, представив себе, каким чувством сопровождает Кант своё мировоззрение. Он выразил его в глубоких, прекрасных словах: «Две вещи наполняют душу новым, всё возрастающим восхищением и благоговением…: звёздное небо надо мной и моральный закон во мне… Первая - взгляд на бесчисленное множество миров, что как бы уничтожает важность меня, как некоего животного существа, которое должно вернуть обратно ту материю, из которой оно сформировалось, вернуть планете (всего лишь точке во Вселенной), после того как на короткое время оно было наделено (мы не знаем как) жизненной силой. Вторая, напортив, бесконечно возвышает мою ценность как мыслящего существа, благодаря моей (самосознающей и свободной) индивидуальности, в которой моральный закон раскрывает мне, ни от животности, ни даже от всего чувственного мира независимую жизнь; независимую, по крайней мере, настолько, насколько она может почерпнуть из целесообразного назначения моего бытия, определяемого этим законом, назначения, которое не ограничивается условиями и пределами этой жизни, но уходит в бесконечность». Деятель искусства взращивает в чувственном мире именно это целесообразное назначение, которое в действительности господствует лишь в нравственном царстве мира. Благодаря этому произведение искусства стоит между областью наблюдаемого мира, в котором правят вечные, железные законы необходимости, которые человеческий дух сам вложил сначала в этот мир, и царством свободной нравственности, в котором цель и направление задают приказы долга, являющиеся излиянием мудрого божественного миропорядка.

15

Деятель искусства со своими произведениями выступает между этими царствами. У царства действительности он заимствует его вещество; однако, он как бы напечатлевает этому веществу нечто такое, что делает вещество носителем целесообразной гармонии, как она обретается в царстве свободы. Итак, человеческий дух чувствует себя неудовлетворенным тем царством внешней действительности, которое Кант подразумевает под звёздным небом, бесчисленными вещами мира и моральной закономерностью. Поэтому он творит для себя прекрасное царство внешней видимости (ein schoenes Reich des Scheines), которое связывает застывшую природную необходимость со свободной целесообразностью. Но прекрасное мы находим не только в человеческих произведениях искусства, но и в природе. Наряду с прекрасным в искусстве есть прекрасное в природе. Это прекрасное в природе существует помимо участия человека. Но, таким образом дело выглядит так, что в действительности наблюдается не только одна застывшая закономерная необходимость, но и свободная, мудрая деятельность. Впрочем, прекрасное не заставляет смотреть на дело именно так. Ведь предлагается именно целесообразное, но без того, чтобы надо было мыслить при этом какую-либо реальную цель. Целесообразное же представляет собой не только целесообразно-прекрасное, но также и целесообразно- отвратительное (Zweckmaessig-Haessliches). Следовательно, надо допустить, что в полноте природных явлений, связанных законами необходимости, как бы случайно имеются также и такие, в которых человеческий дух находит аналогию со своими собственными произведениями искусства. И так как нет необходимости мыслить о реальной цели, такая, как бы случайно наличествующая целесообразность оказывается достаточной для эстетического рассмотрения природы.

16