Путь, на котором Кант достиг своих результатов, прошёл через мир мыслей Юма. У него он нашел взгляд, что вещи и процессы мира никаких мыслительных связей человеческой душе не открывают, что человеческий рассудок устанавливает такие связи всего лишь по привычке, воспринимая мировые вещи и мировые процессы в пространстве и времени рядом друг с другом и друг после друга. Что человеческий разум не из мира получает то, что кажется ему познанием: это мнение Юма произвело впечатление на Канта. Оно, как на возможность, навело его на мысль: познания человеческого разума происходят не из мировой действительности.

10

Благодаря изложению Юма Кант был пробуждён от той дремоты, в которую его – по его собственному свидетельству – погрузила направленность идей Вольфа. Может ли разум выноситб суждения о Боге, свободе и бессмертии, если суждения, выносимые им даже о простейших вещах покоятся на столь ненадёжном основании? Атака на разумное знание, которую вынужден был предпринять Кант, зашла гораздо дальше, чем в случае Якоби. Последний, по крайней мере, оставил знанию возможность познавать природу в её необходимых взаимосвязях. Важным деянием Канта в области естествознания стала его появившаяся в 1755 г. «Общая естественная история и теория неба». Он считал, будто ему удалось доказать, что всю нашу планетную систему можно мысленно представить возникшей из газового шара, вращающегося вокруг своей оси. Посредством строго необходимых математических и физических сил внутри этого шара уплотнились Солнце и планеты и приобрели движения, присущие им в соответствие с учениями Коперника и Кеплера. Кант считал, что плодотворность образа мыслей Спинозы, в соответствие с которым все разыгрывается со строгой математической необходимостью, доказана посредством его собственного крупного открытия в специальной области. Он был настолько убежден в этой плодотворности, что восклицает в названном сочинении: «Дайте мне материю; я хочу построить вам из неё мир». Безусловная достоверность математических истин представлялась ему столь прочной, что он в своем труде «Основы естествознания» выдвигает утверждение, что настоящей наукой может быть только та, в которой возможно применение математики. Но если бы Юм был прав, то не могло быть и речи о достоверности математических и естественнонаучных познаний. Ибо в таком случае, эти познания были бы ничем иным, как привычками мышления, усвоенными человеком, видевшим, что ход мировых событий разыгрывается в смысле этих привычек. А в этом случае не было бы ни малейшей уверенности в том, что эти привычки мышления имеют что-то общее с закономерной связью вещей. Из своих предпосылок Юм делает вывод: «Явления в мире постоянно сменяются и одно следует за другим в непрерывной последовательности; однако, законы и силы движущие мировым целым, целиком и полностью скрыты от нас и не обнаруживают себя ни в одном из воспринимаемых свойств предметов…». Рассматривая мировоззрение Спинозы в свете воззрений Юма, можно было бы сказать: в отношении воспринимаемого хода мировых процессов человек привыкает мыслить их в необходимой закономерной связи; однако он не смеет утверждать, что эта связь есть нечто большее, нежели простая привычка мышления. Случись такое, это было бы всего лишь ошибкой человеческого разума, полагающего, что из самого себя он может давать какие-либо разъяснения о сущности мира. Что можно было бы возразить Юму, когда он о любом мировоззрении, полученном из чистого разума, говорит: «Бросьте его в огонь, ибо оно есть ничто иное, как обман и наваждение».

11

Усвоить этот вывод Юма было невозможно для Канта. Ведь для него достоверность естественнонаучных и математических познаний представлялась, как мы видели, безусловно незыблемой. Он не хотел проверять эту достоверность на ощупь, но все же не мог упускать из виду, что Юм был прав, говоря: всякого познания о действительных вещах мы достигаем лишь благодаря тому, что мы наблюдаем их и на основе наблюдения строим мысли об их связи. Если в вещах наличествует закономерная связь, то извлекать её мы тоже должны из вещей. Однако о том, что мы извлекаем из вещей, мы знаем не больше, чем то, что до сих пор это было так; но мы не знаем, действительно ли такая закономерность так срослась с вещью, что не может измениться в любой момент. Если сегодня мы на основании наших наблюдений строим мировоззрение, то завтра могут выступить такие явления, которые принудят нас к совершенно иному. Не было бы никакой достоверности, если бы мы все наши познания добывали из вещей. Однако достоверность имеется, сказал Кант. Математика и естествознание доказывают это. Взгляд, что мир не даёт человеческому разуму его познаний, Кант хотел принять от Юма; следствие же, что эти познания не содержат достоверности и истины, Кант принять не захотел. Так Кант был поставлен перед потрясшим его вопросом: как же возможно, чтобы человек имел истинные и достоверные познания, но, несмотря на это не мог знать ничего о действительности мира в себе? И Кант нашел ответ, который спасал истину и достоверность человеческого познания тем, что жертвовал при этом возможностью для человека сознавать основу мира. Относительно мира, лежащего вне нас, которому мы позволяем воздействовать на себя, лишь когда наблюдаем его, наш разум никогда не мог бы утверждать, что в нём есть хоть что-то достоверное. Следовательно, наш мир может быть только таким, который мы сами строим: мир, который находится внутри нашего духа. Я не знаю, что делается вне меня, когда падает камень, делая углубление в земле. Закономерность всего этого процесса разыгрывается во мне. Причем он может разыгрываться во мне только так, как это ему предписывают законы моего собственного духовного организма. Устройство моего духа требует, чтобы каждое следствие имело причину, и что дважды два - четыре. И в соответствие с этим устройством дух строит себе некий мир. Может быть так, что лежащий вне нас мир построен раз и навсегда, но может быть даже так, что он сегодня уже ни коим образом не сравним со вчерашним: нас это не может касаться; ибо наш дух создает себе собственный мир по своим законам. Пока человеческий дух остается тем же самым, он при продуцировании своего мира будет поступать тем же самым образом. Математика и естествознание содержат законы не внешнего мира, но только нашего духовного организма. Вот почему нам надо исследовать лишь этот последний, если мы хотим познакомиться с безусловной истиной. «Разум созидает свои законы…не из природы, нет, он их предписывает ей». В этом тезисе Кант резюмирует своё убеждение. И все же дух производит свой внутренний мир не без импульса или впечатления извне. Когда я ощущаю красный цвет, то это «красное» в любом случае является состоянием, процессом во мне; тем не менее, я должен иметь предпосылку, чтобы ощутить «красное». Итак, существует «вещи в себе». Однако мы ничего не знаем о них, кроме того, что они существуют. Всё, что мы наблюдаем, - есть явления в нас. Итак, Кант, спасая достоверность математических и естественнонаучных истин, весь наблюдаемый мир вобрал в человеческий дух. Но тем самым он также поставил непреодолимые границы познавательным способностям. Ибо всё, что мы можем познать, относится не к вещи вне нас, но к процессам в нас, к явлениям, по его выражению. Однако объекты высших вопросов разума: Бог, свобода, бессмертие, никогда не выступают как явления. Мы видим явления в нас; происходят ли они, будучи вне нас, от некого божественного существа, мы знать не можем. Мы можем воспринимать наши собственные душевные состояния. Но и они есть только явления. Господствует ли за ними свободная бессмертная душа, остается скрытым от нашего познания. Наше познание ничего не может высказать об этих «вещах в себе». Оно не определяет, истинны или ложны идеи о них. Если же мы с какой-либо другой стороны нечто слышим о них, ничто не препятствует признать их существование. Только знать о них мы ничего не можем. Имеется только один доступ к этим высшим истинам. Это голос долга, который говорит в нас громко и отчетливо: ты должен делать то-то и то-то. Этот «категорический императив» налагает на нас обязательства, от которых мы не можем освободиться. Но как были бы мы в состоянии исполнять такие обязанности, если бы мы не имели свободной воли? Хотя мы и не можем познать структуру нашей души, но мы должны верить, что она свободна, чтобы она могла следовать своему внутреннему голосу долга. Тем самым мы хотя и не имеем относительно свободы никакой познавательной достоверности, как относительно объектов математики и естествознания, тем не менее, имеем относительно неё моральную достоверность. Следование категорическому императиву ведет к добродетели. Лишь посредством добродетели человек может достигнуть своего предназначения. Он становится достойным счастливого блаженства. Ведь иначе его добродетель не имела бы ни смысла, ни значения. Но поскольку добродетель связана с блаженством, должно быть существо, которое делает это блаженство следствием добродетели. Таковым может быть только разумное существо, определяющее наивысшую ценность вещей, то есть Бог. Благодаря существованию добродетели нам гарантируется её следствие, а тем самым опять таки - бытие Бога. Поскольку чувственное существо, каким является человек, не может достигнуть полного блаженства в несовершенном мире, его бытие должно выходить за пределы этого чувственного бытия, а это означает, что душа должна быть бессмертна. Таким образом, то, о чём мы ничего знать не можем, Кант как по волшебству извлекает из моральной веры в голос долга. Возвышенное преклонение перед чувством долга было тем, что снова восстановило для него реальный мир, когда под влиянием Юма этот наблюдаемый мир был опущен до уровня исключительно внутреннего мира. Это высочайшее уважение в прекрасных словах выражено в его «Критике практического разума»: «Долг! Ты возвышенное, великое имя, в тебе нет ничего излюбленного, ведомого лестью, ты требуешь подчинения», ты « формулируешь закон, перед которым все склонности умолкают, хотя в тайне они противодействуют ему…». То, что высшие истины не есть истины познания, но есть моральные истины, Кант считал своим открытием. Человек не должен заглядывать в сверхчувственный мир: из его моральной жизни ему дается эрзац, замена познания. Неудивительно, что Кант видит высшее требование по отношению к человеку в безусловном, безоглядном выполнении долга. Не открой человеку долг прозрения за пределы чувственного мира, человек был бы всю свою жизнь заключён в нём. Итак, то, чего требует чувственный мир, должно отступить перед требованием долга. Сам по себе чувственный мир не может придти в согласие с долгом. Он хочет приятного, ищет удовольствия. Им должен противостоять долг, для того, чтобы человек выполнил своё предназначение. Добродетельно не то, что совершено человеком ради удовольствия, но только то, что он совершает в самоотверженной отдаче долгу. Подчини свои вожделения долгу: такова строгая задача нравственного учения Канта. Не желай ничего, что удовлетворяет тебя в твоем эгоизме, но поступай так, чтобы основание твоего поступка могло стать таковым для всех людей. В подчинении нравственному закону человек достигает своего совершенства. Вера в то, что этот нравственный закон парит в величественных высотах над всеми мировыми свершениями, и осуществляется в мире благодаря божественному существу – является, по мнению Канта, истинной религией. Она вытекает из морали. Человек должен быть хорошим, не потому, что он верит в Бога; он должен быть хорошим из одного единственного - из чувства долга; но он должен верить в Бога, потому что без Бога долг теряет смысл. Такова «Религия в пределах чистого разума» - так Кант назвал свою книгу о религиозном мировоззрении.

12