Вследствие продвижения к мыслительной жизни представляемый мир распался на более природную, и на более духовную сферы. В этой духовной сфере, которую человек сначала только ощущал, надо было почувствовать то, что прежде переживалось в образах. К этому присоединилось представление о чём-то, ещё более высоком, что мыслилось как поднявшееся над этим древним духовным миром и миром природы. К этому возвышенному хотела проникнуть мысль. В области этого возвышенного ищет Ферекид своих «трёх Праматерей». - Взглянув на мировые явления можно прояснить, какого рода были представления, владевшие такой личностью как Ферекид. В окружающем мире человек находит гармонию, лежащую в основе всех явлений, проявляющуюся в движении звёзд, в кругообороте времен года с благами произрастания растений ит.д. В этот благословенный ход вещей врываются разрушительные силы препятствий, проявляющиеся во вредных погодных условиях, землетрясениях ит.д. Кто обратит взор на всё это, может заключить о двойственной природе господствующих сил. И всё же человеческая душа нуждается в принятии лежащего в основе всего единства. Естественным образом она ощущает: опустошительный град, разрушительные землетрясения должны, в конце концов, проистекать из того же самого источника, как и благой порядок смены времён года. Так сквозь добро и зло человек взирает на Перво-добро (ein Urgutes). И в землетрясении, и в благословении весны действуют одни и те же благие силы. В палящем иссушающем солнечном зное действует та же самая сила, благодаря которой зреют зёрна. Таким образом, во вредных фактах есть «благие Праматери». Если человек чувствует это, перед его душой встает значительная мировая загадка. Чтобы разрешить её, Ферикид обращает взор к своему Офионею. Примыкая к древним образным представлениям, Офионей является ему как своего рода «Мировая змея». В действительности это духовное существо, которое подобно всем другим мировым существам принадлежит к детям Хроноса, Зевса и Хтона, но которое после своего возникновения так изменилось, что направило свои действия против действий «благих Праматерей» Но тем самым мир распался на три части. Первая – это «Праматери», которые изображаются благими, совершенными, второе - благодатные мировые явления, и третье - разрушительные или несовершенные мировые процессы, которые как Офионей противятся благим действиям.

18

Офионей у Ферекида является не только чисто символической идеей тормозящих, разрушительных мировых сил. Ферекид занимает позицию на грани между образом и мыслью. Он не думает, что есть некие разрушительные силы, которые он представляет себе в образе Офионея. Также такой мыслительный процесс у него не сводится к деятельности фантазии. Он направляет взор на препятствующие силы, и перед его душой непосредственно предстает Офионей, подобно тому, как при взгляде на розу перед душой предстает красный цвет.

19

Кто видит мир только так, как он предстает при восприятии образов, тот сначала мысленно не отличает процессы «благих Праматерей» от процессов Офионея. На подступах к мыслительному мировоззрению необходимость такого различения уже ощущается. Ибо только благодаря такому продвижению вперед душа ощущает себя как обособленное, самостоятельное существо. Она чувствует, что должна спросить: откуда происхожу я сама? И она должна искать своё происхождение в мировых глубинах, где Хронос, Зевс и Хтон ещё не имели рядом с собой своего противника. И все же душа чувствует, что вначале она ничего не может узнать о своем происхождении. Ведь она видит себя посреди того мира, в котором «благие Праматери» действуют совместно с Офионеем; она чувствует себя в мире, где совершенное и несовершенное связаны между собой. Офионей вплелся в ее собственное существо.

20

Если дать воздействовать на себя охарактеризованным ощущениям, можно почувствовать то, что происходило в душах отдельных личностей в шестом веке до Р.Х. С древними мифическими божественными существами такие души чувствовали себя вовлеченными в несовершенный мир. Эти божественные существа принадлежали к тому же несовершенному миру, как и они сами. Из подобного настроения возник духовный союз, основанный Пифагором Самосским между 540 500 гг. до Р.Х. в Кротоне, полисе греческого государства. Пифагор хотел вернуть последовавших за ним людей к ощущению «благих Праматерей», которых надлежало представлять себе как первоисточник душ этих людей. В этом отношении можно сказать, что он и его ученики хотели служить «иным» богам, нежели народ. Этим было обусловлено появление разрыва между такими мыслящими умами как Пифагор и народом. Этот последний чувствовал себя хорошо со своими богами: Пифагор же должен был отнести этих богов к царству несовершенного. Здесь надо искать и ту «тайну», о которой говорят в связи с Пифагором, и которая не должна быть выдана непосвященным. Она состояла в том, что его мышление приписывало человеческой душе иное происхождение, нежели душам богов народной религии. Этой «тайне» в конце концов, следует приписать все многочисленные нападки, которым подвергался Пифагор. Как мог бы он пояснить другим, кроме тех, кого он тщательно готовил к такому познанию, что они «как души» в некотором смысле стоят на более высокой ступени, чем народные боги? И как же иначе, если не строго регламентируемым образом жизни можно было добиться того, чтобы эти души осознали свое высокое происхождение, но чувствовали себя погрязшими в несовершенство? Именно это последнее чувство должно было породить стремление устроить жизнь так, чтобы с помощью самосовершенствования возвратить её к её первоисточнику. Понятно, что вокруг такого стремления Пифагора должны были создаваться мифы и легенды. Понятно и то, что исторически почти ничего не дошло об истинном значении этой личности. Однако тот, кто будет исследовать легенды и легендарные сообщения древности о Пифагоре в их взаимосвязи, всё же узнает в них только что описанную картину.

21

Современное мышление чувствует затруднения, сталкиваясь в образе Пифагора с идеей так называемого «перевоплощения душ». Принимают за ребячество высказывания Пифагора о том, что он знает о своем существовании на земле в более раннее время в качестве другого человеческого существа. В этой связи следует напомнить, что великий представитель эпохи Просвещения, Лессинг, в своей работе «Воспитание человеческого рода», исходя из совершенно иного мышления, нежели имел Пифагор, обновил эту идею повторных жизней человека. Поступательное развитие человеческого рода Лессинг мог представить себе лишь при условии, что человеческие души повторно участвуют в жизни в следующих друг за другом земных эпохах. В жизнь более поздней эпохи душа приносит с собой в виде задатков ит.п. то, что осталось у неё от переживания в более раннюю эпоху. Лессинг находит естественным, что душе уже часто приходилось бывать тут в земном теле, и что в будущем часто придется бывать здесь, от жизни к жизни стремясь к наиболее возможному для неё совершенству. Он обратил внимание на то, что эта идея повторных земных жизней не должна считаться недостоверной из-за того, что она существовала в древности, «поскольку человеческий рассудок тотчас же пришел бы к ней, не будь он ослаблен и опутан школьной софистикой».

22

Эта идея существует у Пифагора. И все же было бы ошибкой полагать, что он - как и Ферекид, который в древности рассматривался как его учитель, - предался этой идее, так как сделал логический вывод, что вышеуказанный путь, которым должна была человеческая душа придти к своему первоисточнику, возможен лишь при повторных земных жизнях. Приписывать такое рассудочное мышление Пифагору, значило бы не понимать его. Рассказывают о его дальних путешествиях. О том, как он встречался с мудрецами, хранившими традиции древних познаний человечества. Исследуя дошедшие до нас древнейшие человеческие представления, можно придти к убеждению, что в древнейшие времена воззрение о повторных земных жизнях было широко распространено. Пифагор примкнул к древнейшим учениям человечества. Образные формы мифических учений, распространенных в его окружении должны были казаться ему упадочными воззрениями, которые происходили от древнейших, более лучших. Эти данные в образной форме учения в его эпоху должны были трансформироваться в мыслительное мировоззрение. Но это мыслительное мировоззрение казалось ему лишь одной частью душевной жизни. Эту часть следовало углубить: а затем он вел душу к ее первоистокам. Но, двигаясь таким образом вперед, душа в своем внутреннем переживании открывает для себя повторные земные жизни как душевное восприятие. Она не придет к своим первоисточникам, если не найдёт пути к ним через повторные земные жизни. Как странник, направляющийся в отдаленную местность, естественным образом проходит на своем пути через другие места, так и душа, направляясь к «Матерям», проходит через свои предшествующие жизни, проходя через которые она спускалась от ее бытия в «совершенном» до ее нынешней жизни в «несовершенном». Принимая к сведению всё вышесказанное, не остается ничего иного, как приписывать Пифагору взгляд на повторные земные жизни как следствие его внутреннего восприятия, а не рассудочного умозаключения. – Особенно характерным для последователей Пифагора было мнение о том, что «числа» являются основой всех вещей. В связи с этим надо учитывать, что пифагорейство продолжалось и после смерти Пифагора вплоть до позднейших времен. Среди позднейших пифагорейцев можно назвать Филолея, Архита и других. О них в древности было особенно известно, что они «рассматривали все вещи как числа». Хотя исторически это кажется невозможным, решимся ретроспективно проследить это воззрение до Пифагора. Только позволим себе в качестве предпосылки считать, что оно у него глубоко и органично основывалось на типе его представлений в целом, тогда как у его последователей оно приняло более внешний характер. Представим Пифагора стоящим духовно перед возникновением мыслительного мировоззрения. Он видел, как мысль имеет свой первоисточник в душе, после того, как эта последняя, изойдя от «Праматерей» опустилась через следующие друг за другом повторные земные жизни до своего несовершенства. Ощущая это, он не мог бы желать подняться к первоистокам посредством чистой мысли. Он должен был искать высшего познания в некой сфере, в которой мысли еще нечего делать. Так обретал он сверхмыслительную душевную жизнь. Подобно тому, как душа в музыкальных тонах переживает числовые соотношения, Пифагор вживался в некую совместную с миром душевную жизнь так, что рассудок мог выразить это в числах; однако числа являются для пережитого тем же, чем являются для переживания музыки числовые соотношения, найденные физиком. – Место мифических богов у Пифагора занимает мысль; и все же, благодаря соответствующему углублению, душа, которая вместе с мыслью обособилась от мира, снова обретает своё единство с ним. Она переживает себя не отделённой от мира. Но это происходит не в той области, где сопереживание с миром становится образом, а в той, где душа становится созвучной невидимым, недоступным чувственному восприятию гармониям и доводит в себе до сознания то, что хочет не она, а мировые силы, создающие в ней представление.

23