Если попытаться в настоящее время обыкновенными средствами рассудка понять древних писателей — университетские ученые понимают, конечно, все, что дошло до нас, — но если попытаться, не будучи таким просвещенным умом, понять их, то придешь к следующему заключению: нельзя постигнуть обыкновенным рассудком, не применяя оккультных приемов, древних греческих философов — Фалеса, Гераклита, Анаксагора, — не так уж далеко стоящих от нас. Они говорят, даже если читаешь их по-гречески, совсем иным языком. Их язык понятий совсем иной, чем тот, которым говорим мы при помощи обычного человеческого рассудка. Это касается, например, и Платона. Я часто уже упоминал, что Геббель чувствовал это. Он даже думал, как это явствует из набросков в его дневнике, вывести вновь воплотившегося Платона в виде гимназиста, который должен читать со своим гимназическим учителем Платона и никак не может угодить своему умному учителю. Геббель собирался развить эту тему дальше, ему это не удалось, но в дневнике так и осталось занесенным, что было бы, если бы вновь воплотившемуся Платону пришлось, как гимназисту, читать Платона и не понимать его. Ибо Геббель чувствовал, что Платона не так-то легко понять. Понимание, истинное понимание при точном рассмотрении понятий начинается для человеческого мышления только с Аристотелем, не раньше, т.е. в пятом столетии до Р.Х. То, что было раньше, нельзя понять обыкновенным человеческим рассудком. Аристотеля люди пытались понимать, ибо, с одной стороны, он легко понятен, с другой же — люди в настоящее время в отношении образования известных понятий нисколько не ушли дальше Аристотеля. До того времени были другие понятия. Желание мыслить в духе другого столетия означает для человека, живущего в конкретном времени, приблизительно то же самое, как если бы он захотел, достигнув 56 лет, перенестись опять к тому времени, когда ему было 26 лет, чтобы пережить то, что переживают в 26 лет. Для каждой эпохи пригоден лишь известный род мышления; то, что является характерной особенностью мышления, это переживается мышлением во все времена. Интересно, как Аристотель является властителем дум в средние века, затем выплывает у часто упоминаемого мною Франца Брентано, как раз в недавнее время. В 1911 г. Франц Брентано написал прекрасную, чудную книгу об Аристотеле, в которой он переработал те представления и понятия, которые должны стать наиболее близкими нашей эпохе.

14

В силу странной кармы эпохи, Франц Брентано написал именно теперь обширную книгу об Аристотеле, которую должен прочесть каждый, кому важно соприкоснуться с известным родом мышления. Эта книга к тому же весьма легко читается.

15

Но Аристотеля постигла печальная судьба — хотя не совсем непосредственно — благодаря церкви, не христианству; его исказили, не дав самого важного из его учения, так что все его учение — искаженное учение — должно быть оккультно дополнено, и важнейшие вещи из него касаются как раз человеческой души.

16

И здесь мы подходим в связи с Аристотелем к тому, что должно быть сказано современному человеку в ответ на его вопрос: «Как мне самому найти через внутреннее душевное переживание, верным способом направляя на эту загадку медитативную жизнь, описанную в книгах «Как достичь познания высших миров» и т.д., как найти мне верную дорогу к открытию во мне самом источников Мистерии Голгофы?» Ибо Аристотель пытается, исходя из себя, возбудить в себе то внутреннее переживание, которое должен испытать каждый, перед кем предстанет этот вопрос. Но как только Аристотель доходит до этого места, где он мог бы описать свой путь медитации, тут, как говорит его комментатор, он становится скуп на слова. Но скупость эта зависит не от того, что Аристотель не описывал этого, а от того, что потомство их не переписало и не передало последующим поколениям. Аристотель шел своеобразным, внутренним, мистическим, как могли бы сказать, путем.

17

Аристотель хотел найти в душе то, что дает ей внутреннюю уверенность в том, что она бессмертна. Человек, проделывающий часто и искренне некоторое время внутреннюю медитативную работу, выполняющий упражнения, непременно придет к внутреннему переживанию силы бессмертия, открывая в себе внутреннее бессмертие. Ибо Аристотелю была совершенно ясна возможность следующего внутреннего переживания: внутри себя я переживаю нечто, что не зависит от тела, что ничего общего не имеет со смертью тела. Это было совершенно ясно для Аристотеля. Затем он пытался пережить интенсивно то, что ощущается при переживании, как не принадлежащее телу. И он совершенно явственно переживает (это место в изложении весьма искажено и сокращено), переживает то, на что я уже указывал, то, что необходимо пережить, чтобы достичь понимания Мистерии Голгофы, — переживание внутреннего одиночества. При мистическом переживании нельзя избежать этого, нужно пережить всю боль одиночества. И когда при этом переживании встает перед человеком вопрос, что же ты покинул ради этого одиночества, то ответ гласит: лучшей частью твоего существа ты покинул отца, мать, братьев и сестер и весь остальной мир со всеми его установлениями, покинул душою, лучшей частью твоего существа. Аристотель знал это. Человек может иметь это внутреннее переживание, он может к нему прийти. Из этого чувства одиночества явствует, что внутри человека есть нечто, выходящее за пределы смерти и имеющее связь только с собственным «Я», не сообщающимся с внешним миром.

18

Себя самого можно пережить, — но органы тела нужны для переживания внешнего мира. Отсюда наступающее одиночество. Затем Аристотель говорит то, что повторял бы за ним всякий: я пережил душу, то, что не разрушается смертью. Но в то же время исчезло все, что связует меня с внешним миром. Я только во мне самом. Понятие бессмертия должно привести меня к переживанию себя самого после смерти в абсолютном одиночестве, имея перед собой на протяжении всей вечности выявленное мною в жизни доброе или злое, на которое я вечно буду взирать. Это достигаешь ты собственной своей силой. Но если ты хочешь познать нечто иное о духовном мире, то ты не можешь уже опираться на собственные силы, ты должен принять посвящение, или вникать в то, что говорят посвященные.

19

Вот что стояло у Аристотеля, но не дошло до нас. И Аристотель, прозрев это, сделался как бы пророком того, что было возможно в его время, и что совершенно изменилось сейчас. Для этого не нужно даже бросать взгляда на историю, а лишь пережить это в себе. Оглянемся назад, на это абсолютное одиночество, являющееся совершенно иным мистическим переживанием, чем то, что описывается обычно как таковое. Оно часто описывается каким-то самоуслаждающимся образом, как переживание Бога внутри себя. Но подобное мистическое переживание является неполным, мои милые друзья. Полное мистическое переживание состоит в переживании Бога в абсолютном одиночестве, в полнейшем одиночестве. Себя переживают наедине с Богом. И вся суть в том, чтобы обладать необходимой силой и выдержкой, чтобы продолжать жить в этом одиночестве, ибо оно является силой, мощной силой. И если это одиночество не придавливает тебя, а переживается внутри, как сила, тогда присоединяется к этому другое переживание (эти вещи могут быть описаны, но каждый должен пережить это сам), наступает непосредственная внутренняя уверенность: одиночество, переживаемое тобой, вызвано самим тобой. Оно не родилось с тобой. Ты родился из Бога, переживаемого тобой, но это одиночество не рождено с тобой, оно исходит из тебя. Ты виновник этого одиночества. Это второе переживание. И переживание это ведет к сознанию своей совиновности в убиении того, что исходит из Бога. И при длительном воздействии душевного одиночества становится ясным: что-то произошло во времени, не всегда было так, иначе не было бы развития; было время, когда этого чувства не было, что божественное убито человеческим. И тут начинаешь себя чувствовать совиновным в убиении Бога. Если бы у меня было время, я бы объяснил далее выражение: «убиение Сына Господня». Мистическое переживается не единично, туманно, расплывчато, оно развивается по ступеням. Можно пережить смерть Христа. И затем этому переживанию стоит только стать мощной силой, и тогда является Христос Воскресший. Ибо Воскресший, прошедший через смерть, переживается сначала внутренне мистически. Доказательство смерти переживается описанным путем.

20

Таковы три ступени этого мистического переживания. Но этого может оказаться недостаточно, чтобы найти путь к исторической Мистерии Голгофы. Нужно, чтобы к этому присоединилось еще нечто, что в настоящее время совсем погребено, скрыто. Единственный, который ярко осветил это в своем сочинении: «О пользе и вреде истории для жизни», — был Фр. Ницше. Ибо ничто так не искореняет вовне Христова Импульса, как то, что называется историей. Поэтому никто и не отрицал так горячо Мистерию Голгофы, как правдивая история XIX столетия. В настоящее время сочтут глупцом того, кто будет говорить против истории, да и не следует ничего говорить против всей той тщательности и филологической учености, из которой слагается история. Но как бы там она ни была учена и правдива — человек умирает, благодаря ей, душевно. Самые важные вещи проходят неузнанными в жизни людей и человечества.

21

И так как эти вещи связаны как раз с личным, то в этой области и можно именно говорить о личном. С 18-19 лет я непрерывно занимался Гете, но никогда не подпадал искушению написать что-нибудь о Гете строго исторически в филологическом смысле, и все это просто потому, что во мне с самого начала была жива мысль: самое существенное, ведь состоит в том, что Гете жив. Я не беру физического Гете, родившегося в 1749 г. и умершего в 1832 г. Самое важное то, что Гете, умирая в 1832 г., продолжает жить не только как индивидуальность, но и как нечто, что вокруг нас в воздухе, но духовно — не в том, что люди о нем говорят, умного там именно и не услышишь, — но в том, что духовно вокруг нас. А вокруг нас есть то духовное, которого еще не было вокруг людей древности. Эфирное тело отделяется от души как род второго трупа, но благодаря импульсу Христа, оставшемуся со времен Голгофы, тело это не совсем растворяется, а сохраняется до известной степени. И если в тебе есть вера — употребляю это слово так, как я определял его в начале этих лекций, — если есть вера, что «Гете воскрес в эфирном теле», то в изучающем его оживают все понятия и представления, и тогда он рисуется таким, каким был, а именно каким является сейчас. И тогда является возможным перенести понятие воскресения в жизнь. Тогда начинают верить в воскресение. Тогда можешь сказать, что веришь не в мертвые представления, а в живое влияние представления. Ибо это связано с одной глубокой тайной нового времени. Как бы мы ни думали — это не касается нашего чувства и воли, только нашего мышления и представления, — как бы мы ни думали: пока мы находимся в нашем физическом теле, существует препятствие для правильного изживания наших представлений. Как ни велик Гете, представления его еще более велики, чем он сам. И что они не сделали его более великими, чем он был, в этом виновато его физическое тело. С того момента, когда от его физического тела смогли отделиться его представления, продолжающие жить в его эфирном теле — не чувства и воля — они и могут быть с любовью восприняты кем-нибудь и развиты мысленно дальше, и тогда они становятся чем-то иным, как бы оживают вновь.

22