Затем возник, как вы знаете, как бы род комбинации христианского развития с Римской империей. Я уже описывал, как это случилось. Вследствие этой комбинации возникло желание стереть все прошлое, о котором я только что говорил, не допустить до потомков истинной картины этого прошлого, не открывать им то, что совершалось людьми вплоть до христианской эры, чтобы путем высвобождения тела или погружения в него войти в сношение с теми божественными силами, которые даруют человеку сознание «Я». Теперь же, обращаясь к более глубокому изучению христианства, рассмотрим не только постепенное развитие догматов, но прежде всего — культов. И с известной точки зрения гораздо важнее развитие культов, нежели догмата. Ибо догматы влекли за собой постоянные споры, являясь подобными птице Феникс. Они тоже восстают из собственного пепла. Как бы ни искореняли догматы, всегда может появиться какой-нибудь упрямец, защищающий опять то же воззрение. Культы же гораздо вернее подвергаются искоренению. И вот необходимо было искоренить древние культы, бывшие истинными древними письменами, символами того, что происходило в Мистериях. Нужно было сделать невозможным приближение к божественно-духовным силам, дававшимся в этих культах.

10

Чтобы понять все это, необходимо обратиться к рассмотрению христианских культов и прежде всего центрального их пункта, литургии католического дароприношения. Что представляет собой эта месса во всем своем невероятно глубоком смысле? Что это такое — литургия даров? Со всем, что связано с ней, она является непрерывным продолжением Мистерий Митры, смешанной до известной степени с Элевсинскими Мистериями. Причастие есть не что иное, как продолжение древних культов в их развитии.

11

Это, конечно, не то, что было — кровавый характер, воспринятый постепенно Мистериями Митры, тут он уже действительно был смягчен. Но бесконечное сходство основного духа может измерить только тот, кто умеет правильным образом оценить все подробности. Очень важно для понимания дела то, что священник, а также и всякий причащающийся, принимает тело Христово, пробыв определенное время без еды, т.е. натощак. Это гораздо важнее многого, о чем так спорили, в особенности в средние века. И если какой-нибудь священник, как это порою встречается, нарушает это постановление и приступает к пресуществлению и причастию не натощак, то оно теряет свой смысл, свое значение, свое действие. Воздействие это утрачивается и потому, что участники таинства не получают правильного внушения. Ибо воздействие получается только тогда, когда дается соответственное внушение, что переживается непосредственно после принятия бескровного тела Христова. Но вы сами знаете, как мало вдаются в настоящее время в подобные тонкости, как мало обращают внимания на то, что при таинстве должно действительно наступить известное переживание, представляющее известное внутреннее восприятие, как бы род современного обновления того, что давалось, как побуждение, в Мистериях Митры. В Мистериях Митры за культом давалось как бы побуждение. За культом действительно скрываются мистериальные факты. В акте посвящения в духовный сан церковь хотела бы дать как бы продолжение древнего принципа посвящения, но она во многих отношениях позабыла, что принцип посвящения состоял в том, чтобы поучать, как должны даваться известные вещи. Идеалом Юлиана Отступника было добиться понимания того, в чем состояла связь Элевсиний, в которые он был посвящен, с Мистериями третьего послеатлантического периода. Ибо, что мог он узнать в Элевсиниях? Этому не научит современная история. Но если бы вы взялись за изучение того, что Климент Александрийский, ученик его Ориген, даже Тертуллиан и Ириней — не говоря уже о более древних отцах церкви, — все исходили по большей части из принципа языческого посвящения и затем уже перешли к христианству, если вы займетесь изучением этих умов, то вы найдете, что в них живет совершенно особенный род внутреннего движения понятий и представлений, в них жил совершенно иной дух, чем позднее в церкви. Мы сами должны приблизиться к тому духу, который жил в них, чтобы приблизиться к Мистерии Голгофы.

12

Люди слишком много спят, просыпая великие культурные явления. Мы представляем себе мир, точно переживаемым во сне. Мы видим это и в наше время. Я часто говорил вам о Германе Гримме и должен сознаться, что сейчас говорю о нем по-другому, чем четыре, пять лет тому назад. Благодаря тому, что мы пережили за эти три года войны, события, пережитые нами непосредственно перед войной или за десятилетие перед ней, кажутся отодвинутыми в сказочно далекие времена, точно за столетия. Получается ощущение, точно время удлинилось, так чужды стали некоторые вещи. Так просыпают люди, в конце концов, самое важное в мире.

13