Итак, представьте себе, мои милые друзья, перед душой Юлиана стояла вся древняя тайна Солнца, стояла истина, что физическое Солнце, являющееся физическому глазу, есть лишь внешнее тело для некоего духовно-душевного солнечного, оживающего в человеческой душе благодаря посвящению и говорящего ей об общности космоса, вселенной с человеческой душой в ее историческом развитии. Юлиан постиг, что здесь, на Земле, никогда не может существовать установленний, исходящих только из человеческого разума, связанного с человеческим мозгом. Он понял, что говорить об установлениях мира смеет лишь тот, кто умеет говорить с солнечным Логосом, ибо он прозревает один общий закон в движении светил, и в том, что происходит здесь, на Земле, среди людей, в движении великого исторического развития человечества. Следует заметить, что даже такому отцу церкви, как св. Иоанну Златоусту, было еще ясно, что существует древняя тайна Солнца, духовная тайна. У него даже встречается выражение: «внешнее физическое Солнце так ослепляет людей, что они не могут проникнуть до духовного Солнца». И если взглянуть на все, что окружало такого человека, как Златоуст, в душе которого сиял еще луч древней мудрости, то станет ясно, что мало оставалось тогда уже от древнего понимания мировых тайн, сообщавшихся в мистериях, и как оно было дано одному из последних — Юлиану Отступнику. Этот последний всецело был окружен, в сущности говоря, приверженцами Константина, мыслившими в духе его. Конечно, можно было встретить вплоть до конца IX столетия на Западе отдельных личностей, даже пап, например, проникнутых древними тайнами; но главный импульс, исходивший из Рима, был направлен все же на ослабление подобных стремлений отдельных личностей к проведению, по отношению к преданиям древних мистерий, определенной своеобразной политики, о которой мы упомянем вскоре. Юлиана окружала, в сущности, весьма экзотерическая форма христианства.

3

Вследствие сложных процессов, описать которые в их психологических подробностях весьма затруднительно, в нем возникла следующая мысль: нельзя ли употребить то немногое, что оставалось еще от древнего посвящения, на восстановление преемственного ему процесса в ходе развития человечества. То есть, другими словами: Юлиан не был, в сущности, противником христианства, но был только приверженцем возрождения эллинизма. И его индивидуальность станет понятнее, если в ней увидеть скорее возродителя эллинизма, чем противника христианства. Ибо все пламенное усердие, вся сила, которую он развивал, была именно направлена к тому, чтобы не дать умереть, не дать истребить эллинизм, создать как бы непрерывное развитие его, чтобы он дошел и до дальних потомков. Юлиан протестовал против разделения, радикального поворота. Он был великой личностью. Со времен своего посвящения в Элевсинские мистерии он знал, что нельзя проводить известные импульсы в мировом развитии, опираясь лишь на живущее в физическом чувственном и, обычно, душевном, ибо тогда приходится говорить против Солнца в пифагорейском смысле. А он хотел не этого, а как раз обратного. Он вступил, таким образом, в величайшую борьбу, которая только мыслима в человеческом развитии. Не нужно забывать, что восставало тогда против подобной борьбы уже в современном ему Риме, во всей южной Европе. Не забывайте, мои милые друзья, что вплоть до времен Константина в широких слоях сохранились еще хотя и последние, но все же остатки древних духовных постановлений. Для современных толкователей Евангелия является истинным крестом вопрос о чуде, потому что никогда не хотят читать Евангелие в духе их эпохи. Для современников евангелистов вопрос о чуде вовсе не существовал, ибо им было известно, что для человека существует возможность черпать из духовного мира силы, которыми он и овладевает.

4

В той же мере, как вводилось внешнегосударственное христианство, завершившееся деянием Константина, в той же мере употреблялись все усилия оттеснить на задний план все древние духовные традиции. В Риме издавались закон за законом, ведущие к тому, что никто не смел прибегать к древним традициям, черпающим силы в духовном мире. Это, конечно, облекалось в слова, вроде следующих: «Старое суеверие должно умереть. Никто не смеет прибегать к опирающимся на духовные силы традициям для того, чтобы вредить людям, никто не смеет входить в общение с умершим», и т.п. Но за этими законами скрывалось стремление искоренить дотла все духовные традиции, остававшиеся еще от древних времен. История пытается, правда, затушевать, скрыть то, что происходило тогда. Но ведь начало нашей истории — на что не обращает внимания наша современная, отбросившая всякие предпосылки и авторитеты, наука об истории — было положено в монастырях разными монахами и священниками, которые самым серьезным образом стремились затемнить истинный образ древности и воспрепятствовать проникновению существенного из него в последующие поколения. Итак, Юлиан видел закатывающийся старый мир иным, чем видели его предшественники Константина. Ему было известно, благодаря посвящению, о связи человеческой души с духовным миром. Задумав установить при помощи древних принципов посвящения непрерывный процесс человеческого развития, он в то же время понимал, что задуманное им удастся только тогда, когда он выступит против той формы, которую приняло развитие вокруг него. Юлиан, именно благодаря своему посвящению, отличался глубочайшей любовью к истине, той любовью, о которой люди, подобные императору Константину, не имеют ни малейшего понятия. Истина в самом ее серьезном значении проявилась в Юлиане в такой сильной мере, в какой едва ли встречалась когда-либо впоследствии в течение всего развития западного человечества. Благодаря тому, что посвящение пробудило в нем глубокий и значительный инстинкт истины, он видел, что происходило, например, со школами, высшими и низшими, окружающими его. Со времен Константина в школы была введена христианская догматика в том виде, в каком она распространяется до сих пор. Эта христианская догматика была усвоена учителями, которые и разбирали, со своей точки зрения, древних греческих писателей, тех писателей, в сочинениях которых постоянно говорилось о древних богах: Зевсе, Аполлоне, Афине Палладе, Афродите, Гермесе и т.д. В душе Юлиана возникла мысль: чему же учат все эти учителя? Не являются ли они просто лживыми софистами? Тот, кто писал эти древние писания, ощущал в своей душе древних богов, как истинные мировые импульсы, и это именно и является основой их. Смеет ли излагать их человек, который в силу своей догматики должен оспаривать радикальнейшим образом самое существование, бытие этих древних богов. Для Юлиана, пронизанного инстинктом истины, это являлось невозможным. Он запретил поэтому тем, кто в силу своей христианской догматики не могли уже верить в древних богов, преподавание древних писателей. Мои милые друзья, представьте, что пришлось бы запретить учить в наших школах, если бы решили руководствоваться тем же принципом истины, что и Юлиан. По этому вы можете судить, какой глубокий инстинкт истины жил в Юлиане.

5

Он захотел вступить в бой с течением, бывшим с другой точки зрения все же необходимым. Он имел перед собой Евангелие, возникшее совершенно иным образом, чем то, что он получил через Элевсинское посвящение. Он не сумел ориентироваться на том пути, на котором возникли Евангелия. Если то, что исходит от Христа (так говорил он), является принципом посвящения, то он должен находиться и в мистериях, именно жить в глубинах мистерий. И он решился на великую попытку: возможно ли продолжать старое? Он видел ведь только то, во что превратилось христианство в его время. Он задумал огромную попытку, в определенном даже месте, и такую попытку, которая считается с человеческими средствами: он решился на действие, имевшее значение и для процессов духовного мира. «Христианам было предсказано, — (так сказал он себе), — что храм иерусалимский будет разрушен так, что не останется камня на камне. Так и случилось, но если начать вести работу с противоположной стороны, чтобы это предсказание не исполнилось, то тогда не восторжествует и христианство». И он решил затратить на это огромный по условиям тогдашнего времени капитал, начать возводить вновь иерусалимский храм. Для этой цели было собрано множество рабочих. Теперь попытайтесь рассмотреть этот факт с духовной точки зрения. Юлиан вызывал здесь не людей, а богов. И тут произошли факты, в которых нельзя усомниться, подтверждаемые даже историей — поскольку исторические факты нуждаются вообще во внешнем подтверждении, ибо внутренне они всегда достоверны: каждый рабочий, приступивший к работе над храмом, имел известное видение — на том месте, где он начинал работать, вырывалось ему навстречу огненное пламя. Рабочие разбежались, и предприятие не осуществилось. Таков был грандиозный замысел Юлиана.

6

После того, как Юлиану не удалась эта демонстрация, перед миром поставившая себе целью уничтожить предсказание о разрушении храма, он решился на другую попытку, не менее грандиозную. Тогда еще не наступило то время, когда на европейское развитие повлияла та волна, что вела свое происхождение от невозможности для одного из величайших отцов церкви, Августина, возвыситься до одной идеи. Вам может быть известно из истории, что Августин — я упоминал об этом уже при различных случаях, между прочим при обсуждении идей Фауста, — что Августин исходил из так называемого манихейства — учения, возникшего в Персии и претендовавшего на лучшее понимание Христа Иисуса, чем его понимали в Риме или Константинополе. Это манихейское учение, последние слова которого еще не могут быть произнесены сейчас, к сожалению, даже в наших кругах, — это манихейское учение просочилось самым разнообразным образом на Запад, вплоть до позднейших времен, и было бы погребено в своих уже испорченных побегах, когда начала возникать в XVI столетии легенда о Фаусте. В возрождении Фауста, благодаря гениальной интуиции Гете, кроется нечто от возрождения манихейства. Юлиан мыслил, связуя огромное, его мысли охватывали все человечество.

7