Смотрите, наше тело, каким мы его получаем, дают нам родители. Но с этим телом связана наша духовно-душевная сущность, которая до того провела много времени в духов­ном мире между смертью и своим новым рождением. Если бы можно было увидеть — если было бы, вообще, возможно принимать в расчет эту гипотезу только на одно мгнове­ние, — чем является человек, наделенный только тем, что он получил благодаря силам наследования, благодаря силам, которые обладают субстанцией, передающейся нам от родите­лей, то мы увидели бы, что человек не был бы таким, каким он является сейчас. В те силы, которые представляют наше внешнее физическое бытие, в эти субстанции и органы мы должны влить то, что наша душа принесла с собой из духовно­го, влить это в ту форму, которую мы получаем от родителей, и сделаться из абстрактного той индивидуальной личностью, которой мы являемся.

7

А теперь представьте, пусть это всего лишь безрассудная гипотеза, но все же можно попробовать ее принять, чтобы нечто уяснить: подумайте, что могло бы возникнуть, если бы все мы родились только от своих родите­лей? При этом мы не принимаем во внимание карму, а также и то, что нам доведется, естественно, родиться в определенных семьях. Сейчас мы имеем в виду только физическое наследование. Тогда все мы были бы одинаковы как люди. Тогда мы имели бы общий физически-человеческий характер! То, что все мы индивидуальные личности, происходит именно от того, что общее человеческое лекало до тонкости расчленено, выточено духовной индивидуальностью, которая приходит из духовного мира и погружается в то, что дается матерью и отцом. Точно так же, как требуется иметь пальцы, чтобы брать предметы физического мира руками, точно так же, как нужно иметь органы и учиться владеть ими, чтобы вообще что-то брать (ведь ребенок сперва не умеет брать предметы, он должен сначала научиться этому), точно так же нужно научиться присоединяться ко всем отдельным органам, которые состав­ляют наш организм физически.

8

Не правда ли, все мы имеем «в общем» уши, но слышим индивидуальным образом. Все мы имеем «в общем» глаза, но каждый видит по-своему. Для внешних органов это воспри­нимаемо меньше всего, для внутреннего содержания человека это становится уже сильно заметным. Поэтому наше духовно­-душевное мы должны вводить, вдвигать во все эти имеющи­еся общие органы, мы должны их индивидуально образовы­вать, придавать им облик, должны то, что мы имеем как уши, глаза, мозг и все то, что получаем как органы по наследству, преобразовывать индивидуально. То есть, когда мы вступа­ем в физический мир путем рождения, мы должны иметь знания, и не просто знания, а практическую возможность их применения в этом совершенно чудесном построении челове­ка, о котором мы действительно так мало знаем из внешней науки. Например, тонкое строение мозга мы должны знать изнутри, потому что нам необходимо его тонко организовы­вать изнутри. И все эти духовно-душевные приемы, все то, что, вообще, позволяет быть человеком в человеческом теле между рождением и смертью, все это мы должны вырабо­тать себе совершенно так, как мы добываем себе умение и навыки в жизни. Точно так же, как мы должны усвоить разные навыки в период между смертью и новым рождени­ем, мы должны усвоить способность, умение быть человеком в физическом теле.

9

Это следует иметь нам в виду, мои дорогие друзья, это должно быть нам ясно. И тогда мы сможем составить себе понятие о том, насколько, имея в своем распоряжении только физическую науку, мы не можем ничего точно знать о челове­ке и нам нужно узнать это тем, другим познанием, которое мы должны усвоить между смертью и своим новым рожде­нием. Но мы знаем: то, что усваивается нами между смертью и своим новым рождением, основывается, выстраивается на том, что мы приобрели себе в прошлых земных жизнях. И так же, как определена наша земная жизнь здесь между рожде­нием и смертью, точно так же определена в известной степе­ни и наша жизнь между смертью и новым рождением. Не правда ли, мы вступаем в физическую жизнь, можно сказать, в полусне, грезя, как малое дитя. Мы еще не можем пользо­ваться своей памятью, нам еще предстоит этому научиться. Если внимательнее присмотреться, то оказывается, что в то время, пока развивается память, человек учится приспоса­бливаться к внешнему миру. Ребенок сперва барахтается и лишь потом учится хватать. Так приобретаются определенные вещи, систематически приобретаются определенные навыки. В это время обучаются очень многому и гораздо больше, чем обычно замечают. Затем каждая отдельная эпоха жизни проте­кает так, что новое основывается на предыдущем. Челове­ческая жизнь между рождением и смертью выстраивается в своем течении так, что это касается не только физической организации и построения. Точно так же планируется жизнь между смертью и новым рождением. И здесь надо вызвать перед своей душой нечто, с чем мы давно знакомы, и тогда мы обнаружим, каким образом регламентирована эта жизнь.

10

Видите, мы часто подчеркивали, что здесь, в этой жизни для нашей душевности в физическом бытии нам нужно представление о «я», которое образовалось после того, как оно утвердилось на втором, третьем, четвертом году жизни в тот момент, с которого мы себя можем вспомнить. У людей, у которых «я»-нить обрывается, наступает нарушение душевно­го равновесия. Как я часто уже упоминал, такие люди встреча­ются. И в итоге у них развиваются тяжелые душевные болез­ни. Случается, что человек бывает внезапно вырван из своего «я». Он не помнит своей прошедшей жизни, не помнит того, как жил. Он идет, допустим, на вокзал, покупает билет для поездки в какое-то место. Его рассудок работает хорошо, на пересадках он делает все, что положено. Но он не помнит того, что было прежде. Его воспоминание простирается лишь до того момента, когда он решил купить билет и совершить путешествие. Он ездит по свету, его рассудок совершенно в порядке. Затем наступает мгновение, когда он знает: он есть «он». До сего момента его душевная жизнь по отношению к памяти была погашена. Рассудок может быть в порядке, а память погашена. Тогда его «я» разорвано, и человек подвер­жен тяжелой душевной болезни.

11

У меня самого был знакомый, который занимал довольно высокое положение и вдруг внезапно «заболел» именно так. После того как он вдруг все забыл, забыл, кем был, на него напала тяга к перемене мест. Он ездил с места на место, я бы сказал, вслепую, пока наконец не очутился опять в Берли­не, в приюте для бездомных. И здесь он внезапно вспомнил, кем является. Он снова пришел к тому, что «ты есть тот, кто ты есть!» Время, которое было между состояниями ясного сознания, полностью подчинялось его рассудку, но не было связано с его предыдущей жизнью. Потом болезнь напала на него вторично, и, находясь в состоянии сознания, когда его память была еще отключена от его «я», он покончил жизнь самоубийством.

12

Вы видите, как «я» человека в этой жизни между рожде­нием и смертью должно непрерывно жить и не прерываться в дневном сознании никогда, давая возможность воспомина­ния всей жизни с того самого момента, когда в детстве рожда­ется память — так должно быть и в жизни между смертью и новым рождением. Там у нас тоже должна иметься возмож­ность сохранять свое «я». Эта возможность дана нам именно тем, что первое время после смерти протекает так, как уже мы часто описывали его. Сразу после смерти перед челове­ком, как на огромном табло, разворачивается вся прожи­тая им жизнь. До известной степени на этом табло можно рассматривать и отдельные дни, но так, что при этом обзоре тут же находится и все остальное. Прожитая жизнь возника­ет перед нами как панорама. Если всмотреться в это повнимательнее, тогда видно, что те дни, в которые мы вглядыва­емся, в прошедшей жизни уже имели определенный оттенок наблюдения. В эти дни рассматриваешь свою жизнь с точки зрения «я», особо рассматриваешь то, в чем участвовало наше «я». Можно сказать: если рассматривают отношение к какому-нибудь человеку, то главным образом оно высту­пает в том ракурсе, что видят плоды, которые это общение принесло нашему «я». Это происходит не совсем объектив­но, а видят все, что принесло тебе плоды. При этом чувству­ют себя всегда как бы центральной точкой, центром проис­ходящего, и это очень нужно и важно. Потому что из этого исходит вся твердость и сила, которые нужны во все времена нашего пребывания между смертью и нашим новым рожде­нием, для того чтобы суметь удержать там теперь «я»-мысль. Способность сохранять неразрывность нашего «я» исходит из этой картины прожитой жизни, последней жизни на Земле. И особенное значение, мои дорогие друзья, — я хочу подчер­кнуть это еще раз, как я уже высказывал это здесь ранее, — имеет момент смерти.

13