Итак, он попал в языческий городок. Было здесь пришедшее в упадок капище. Жрецы этого городка давно его покинули; но окрестный народ, мучимый болезнями, был погружен в пучину бедствий. Как раз оттого, что здесь свирепствовал жесточайший недуг, языческие жрецы и покинули капище, ну, и в силу других причин. Народ же сознавал не только свой недуг и свою убогость, свои скорбь и придавленность, но и чувствовал себя оставленным священнослужителями, приносившими языческие жертвоприношения, и поэтому претерпевал чудовищные муки. И вот в эти места явился Иисус. Случилось это примерно на 24-м году его жизни. Уже тогда в нем в высшей степени проявилось то, что уже одно его появление производило совершенно особенное, грандиозное впечатление, также и тогда, когда он даже не открывал рта, а его еще только видели на подходе. В самом деле, это явление Иисуса представляло собой нечто совершенно необычайное для тогдашних людей, среди которых он появлялся. Уже при его приближении ощущалось что-то совершенно небывалое. Следует принимать в расчет и то, что здесь мы имеем дело с людьми совершенно другой эпохи и других местностей. Когда он приходил, мы видим, как люди чувствовали: здесь нечто совершенно необычное, это существо изливает из себя нечто такое, что не изливается ни от одного другого человека. Чувствовал это, так сказать, почти каждый; и кто-то при этом испытывал симпатию, а кто-то — антипатию. Так что нечего удивляться тому, что проявилось здесь, что, можно сказать, со скоростью молнии распространилась весть: «Сюда подходит необычное существо!» И вот этим людям вокруг жертвенного алтаря подумалось, что вернулся какой-то прежний языческий жрец, или же что он послал кого-то другого, чтобы вновь отправлять культ жертвоприношений. И собравшаяся толпа становилась все более многочисленной; ибо со скоростью молнии распространилось известие, что явилось совершенно необычное существо. Когда Иисус увидел толпу, то ощутил к ней бесконечное сострадание, однако он не испытывал желания, хоть от него яростно того требовали, вновь совершать жертвоприношение, не испытывал желания совершать это языческое жертвоприношение. Но зато при виде этой толпы на его душу навалилась также и боль за пришедшее в упадок язычество, точно также, как в возрасте с 12-ти и до 16-ти, 18-ти лет душа его страдала от боли за пришедший в упадок иудаизм. И когда Иисус посмотрел на толпу, то увидел повсюду среди людей, а затем — уже и на алтаре, у которого он стоял, увидел демонические элементарные существа. Он упал как подкошенный; но падение это произошло исключительно по той причине, что ужасающее зрелище, которое ему довелось пережить, погрузило его в отрешенное от действительности состояние.

17

Между тем как Иисус лежал там, словно мертвый, народ охватил страх. Люди начали разбегаться. А у него, лежавшего в измененном состоянии, было явление перенесения в тот духовный мир, который наглядно ему показал, каково было древнее язычество, когда в древних мистериях в их изначальной святости в жертвоприношениях язычников все еще присутствовала изначальная языческая мудрость. Ему открылось, каким было язычество в древние времена, как прежде на иной манер ему открылось то, каким был иудаизм. Но поскольку тогда это совершилось в духовно-душевной, незримой форме, поскольку тогда наверх выплеснулось то, что желало к нему обратиться через инспирацию, подобно тому, как это случалось с древними пророками, то теперь он должен был изведать величие язычества на иной лад. Он должен был узреть то, что можно обозначить лишь следующим образом. Покоясь там, он видел языческие капища, культовое устройство которых было таково, что они являлись результатом изначальных мистериальных откровений, а по сути были внешним изображением мистериальных действий. Когда свершались жертвоприношения, то в молениях людей в древние времена, пока все еще несло на себе надлежащий образ, на эти капища изливались силы тех духовных существ из ряда высших иерархий, до которых были в состоянии возвыситься язычники. Все равно как его душе предстало видение: верно, если в давние времена на таком вот алтаре в эпоху, когда язычество переживало расцвет, свершались жертвоприношения, то в жертвенных действиях сверху изливались силы благих языческих богов. Но теперь — и не в инспирации, но в непосредственной имагинации — ему довелось с величайшей живостью пережить упадок язычества. Ему пришлось теперь пережить и это, также и упадок язычества! И взамен того, чтобы, как это было прежде, в жертвенных действиях проливаться благим силам, теперь ожили демонические элементарные существа, всякого рода подручные Люцифера и Аримана. Он созерцал их теперь, и таким вот образом его духовно-душевному взору явился упадок язычества.

18

То была вторая разновидность великой боли, поскольку Иисус мог себе сказать: некогда у язычников имелись культовые действия, связывавшие человечество с благими существами определенных иерархий. Все это до того извратилось и выродилось, что имеются уже такие, подобные этому места, где все благие силы превратились в демонические силы, где дело зашло настолько далеко, что окрестный народ оказался покинут старыми языческими богами. Итак, упадок язычества предстал его душе иначе, чем в случае иудаизма, куда задушевнее и нагляднее.

19

В самом деле, необходимо хоть немного проследить разницу в чувствах и ощущениях в том случае, когда подобные чувства и ощущения представляют собой излияние такого непосредственного имагинативного переживания — или же теоретического познания. Действительно, взглянув в эту точку хроники Акаши, получаешь впечатление бесконечно многозначительного, однако и бесконечно мучительного переживания истории развития человечества, которая в свою очередь концентрируется в данном имагинативном мгновении.

20

Теперь Иисус знал: такими некогда жили среди язычников божественно-духовные силы; но даже если они были еще живы, то больше не было людей и не имелось возможностей для того, чтобы люди действительно восстановили ту, прежнюю взаимосвязь. Эту-то беду человечества, спрессованную в кратком переживании, он теперь и пережил. И когда он возвысился до восприятия того, что некогда открывалось в доброе, в благословенное старинное время расцвета язычества, ему послышались слова (так их можно назвать), которые он ощутил, как тайну всей человеческой жизни на Земле и ее связи с божественно-духовными существами. Мне не оставалось ничего иного, кроме как передать то, что раздалось тогда в душе упавшего навзничь, как бы мертвого Иисуса, который как раз тогда стал снова приходить в себя, не оставалось ничего, кроме как следующим образом переложить это в слова нашего немецкого языка. И слова эти я в силу определенных причин должен был первым делом сообщить нашим собравшимся тогда друзьям, при закладке первого камня нашего дорнахского здания. То, что послышалось тогда в качестве праначальной мудрости, по-немецки можно выразить так:

Аминь.
Засилие бедствий
Свидетельство высвобождающегося «Я»
Чужое прегрешение — самости вина
Переживается в насущном хлебе,
В котором нет воли Неба
Поскольку человек отделился от Вашего Царства
И забыл Ваши имена
О Отцы что на Небесах.

21

Как видите, любезные мои друзья, это похоже на перевернутый «Отче наш», но что есть, то есть:

Аминь.
Засилие бедствий
Свидетельство высвобождающегося «Я»
Чужое прегрешение — самости вина
Переживается в насущном хлебе,
В котором нет воли Неба
Поскольку человек отделился от Вашего Царства
И забыл Ваши имена
О Отцы что на Небесах.

22