Легенда эта рассказывается, чтобы засвидетельствовать терпение Гиллеля, терпение со всяким, кто его мучил. «Такой человек», — говорил Иисус из Назарета своей матери, — «во многих отношениях похож на древнего пророка. Разве мы не знаем много изречений Гиллеля, которые звучат как обновленные древние пророчества?» Он привел несколько прекрасных изречений Гиллеля и добавил: «Смотри, дорогая мать, о Гиллеле говорится, что он словно вновь восставший древний пророк. У меня же есть особой интерес к нему, ибо странным образом брезжит в моей душе нечто, что связывает меня с Гиллелем. Брезжит так же и то, что мои знания и то, что живет во мне как великое откровение духовного, как мне сдается, берет начало не только в иудействе». И то же самое происходило с Гиллелем. Он был рожден в Вавилонии и лишь позже перебрался к иудеям. Но он происходил из рода Давидова, с давнейших пор был в родстве с родом Давида, от которого происходили сам Иисус из Назарета и его близкие. Иисус говорил: «Если бы я мог говорить подобно Гиллелю, как сын из рода Давида, о высоких откровениях, которые как просветление излились на мою душу, и эти высокие откровения были теми же самыми, что давались в древние времена иудейскому народу, но сегодня нет ушей, чтобы их слушать!»

9

Его душа глубоко прониклась болью и страданием о том, что когда-то еврейскому народу давались величайшие истины мира, некогда тела людей этого народа были таковы, что они могли понимать эти откровения, но теперь настали другие времена, тела еврейского народа стали другими, и они уже не могли внимать древним откровениям праотцов.

10

Для Иисуса это стало глубоко ранившим, болезненным событием, вынудившим его сказать: «Некогда понимали, чему учили пророки. Еврейский народ понимал язык богов. Сегодня нет людей, которые внимали бы этому, сегодня такие слова больше неуместны. Сегодня им больше нет места на Земле. Имеющих уши, чтобы слушать, их больше нет!» Ничтожно и бесполезно все, что можно сказать таким образом. И как бы суммируя то, что он хотел сказать в этом направлении, Иисус из Назарета говорил своей матери: «Это откровение древнего иудейства невозможно теперь для Земли, потому что старых иудеев, внимающих ему, больше нет. На это надо смотреть как на нечто, потерявшее теперь на нашей Земле свою цену».

11

Удивительно спокойно внимала его мать тому, как он говорил о ничтожности самого для нее святого. Но она проникновенно любила его и чувствовала только свою бесконечную любовь. Поэтому в исполненном глубокого чувства понимании вливалось в ее душу то, что он говорил. Он же продолжал говорить и пришел к повествованию о том, как странствовал по местам языческих культов и что он там пережил. В его душе забрезжило его падение на языческом алтаре и как он внял преображенной Бат-Коль. И здесь в нем блеснуло нечто, как воспоминание древнего учения Заратустры. Он еще не знал точно, что он нес в себе душу Заратустры, но древнее учение Заратустры, мудрость Заратустры, импульс Заратустры взошли в нем во время разговора. И, сообща со своей матерью, он пережил этот великий импульс Заратустры. Все прекрасное и великое древнего солнечного учения поднялось в его душе. Он вспомнил и поведал своей матери слова преображенной Бат-Коль:
Аминь!
Зла вершат,
Свидетели высвобождающегося Я,
В со-возвинности с другими своесамости долг
Переживите в повседневном хлебе,
В котором не вершит воля неба,
Ибо человек расстался с вашим царством
И забыл ваши имена, Вы, отцы на небесах.

12

С ними ожило в его душе все величие служения Митры и как бы силой внутренней гениальности предстало пред ним. Много говорил он со своей матерью о величии и славе древнего язычества. Много говорил о том, что жило в древних народных мистериях, как многое влилось в служение Митры из мистериальных служений Малой Азии и юга Европы. Но определенное ужасное ощущение оставалось в его душе: ощущение того, как мало-помалу это служение изменялось, пока не подпало демоническим силам, которые он сам пережил приблизительно на двадцать четвертом году жизни. Перед ним прошло все, что он пережил тогда. Но теперь и древнее учение Заратустры предстало как нечто, к чему современные люди не были восприимчивы. И он высказал второе значительное положение: «Если заново соединить все древние мистерии и культы, и в них влилось бы все, что некогда было великим в мистериях язычества, то людей для восприятия этого больше не существует! Все это тщетно. И если бы я выступил и возвестил людям то, что услышал от преображенной Бат-Коль, если бы я возвестил тайну, почему теперь люди в их физической жизни не могут более приобщаться мистериям, или если бы я сообщил древнюю солнечную мудрость Заратустры, то людей, которые поняли бы это, сегодня не существует. Всё это обратилось бы теперь в людях в сущность демонического характера. И если бы я это все-таки возвещал, не нашлось бы ушей, способных услышать. Люди утратили способность внимать тому, то некогда сообщалось и было услышано».

13